Теперь давайте посмотрим на гораздо более яркое раскрытие истории в «Словах и вещах». Это чудесная книга, и, на мой взгляд, она совсем не похожа на другие работы Фуко, в том смысле, что в ней действительно предпринята попытка представить что-то вроде синтеза. Но если он против синтеза, против больших историй, как он может писать нечто подобное? Как он это делает? Разве это не история последовательного развития? Нет, потому что он ограничится тремя дисциплинарными областями. Одну из них мы называем биологией, другую — лингвистикой, а третью — экономикой. Противоречивость этого подхода заключается в том, что мы рассматриваем эти области как аналогичные и развивающиеся параллельно. А из этого выводим более общее понятие исторической трансформации, которую мы проследим в каждой из этих областей. На самом деле Фуко не хочет, чтобы его книгу читали так (хотя он сам создал для этого условия), поскольку полагает, что необходимо ограничиться «сингулярностью» (как сейчас это называют) дисциплины. В каком-то смысле всё это противоречит его собственной теории, но это еще и его способ сгладить ее недостатки.

У нас будет три формы знания — четыре, если включить пророчества, — то есть три различные формы, в которых люди думали, что могут познать мир. В интервью, которое вы, возможно, читали, Фуко говорит о том, что вся его работа посвящена тому, как люди устанавливают свою истину[118] . Что ж, я не знаю — может, это другая линия или тема, — но я бы сказал, что Фуко делает акцент скорее на том, как людидумали , что они познают. К примеру, он берет Исидора Севильского из VII века, создавшего огромную энциклопедию, в которой собраны всевозможные вещи. «Нет-нет, — говорит он, — читатели не думали, будто все эти вещи, собранные Исидором Севильским, реальны. Их интересовало то, что люди по всему миру об этих вещах говорили — самое странное и суеверное наряду с самым разумным, — поскольку для них было важно, какие знания накопились вокруг того или иного объекта». Таков будет релятивизм этой формы изучения эпистем, и в каком-то смысле он предполагает, что ни одна эпистема не является истинной: это локальные истины, но в действительности никакой непреложной истины не существует. Но если взять современность, предложил бы он новую эпистему, основанную на компьютерах и прочем? Я не знаю, но эта эпистема тоже не была бы истинной — по причинам, которые нам еще предстоит выяснить.

Итак, эти три или четыре момента выглядят примерно так. Первый — ренессансная эпистема, и ее изучение Фуко начинает с Франции. Он вернется к Средневековью намного позже. Он концентрируется на французской истории. Думаю, это вполне допустимо, учитывая ограничения, вписанные в его исследование. Фуко называет эту эпистему «прозой мира». Это гегелевское выражение, и я думаю, что Гегель вкладывал в него другой смысл, но это неважно. Речь идет о виде знания, основанном на сходстве и аналогии. То есть можно сказать, что первый фукольдианский период — утопический мир, в котором похожие друг на друга вещи как-то между собой связаны. Приведу вам в пример один из видов магических средств того периода. Не знаю, в курсе ли вы, что такое волчий корень. Это растение, похожее на глаз. Поэтому в эпоху Возрождения существует связь между волчьим корнем и глазами. Глазную болезнь можно лечить, прикладывая растение к глазу, потому что между ними есть скрытые аналогии и родственные связи{82} . Так что весь этот период держится на такого рода сходствах, но постепенно всё изменится, и в некотором роде кульминацией станет «Дон Кихот», где всякая вещь как бы напоминает все остальные. Но этот период распадется, ведь сходство всегда неравномерно. Одна вещь похожа на другую больше, чем эта другая на первую. Существует принцип неравномерности, когда постепенно в сходствах появляется главная сторона и второстепенная. Кроме того, возникает вопрос о языке, поскольку в этот период этимологии основываются на ономатопее. Между тем язык тоже создает подобия, он всегда слегка избыточен по отношению к этим вещам. И, наконец, есть экономические моменты, которые я даже не стану пытаться распутывать. Но получится так, что большая система возникнет, а затем распадется, и здесь мы подходим к нашему первому важному вопросу. В какой мере эта система — предшественница той, что придет ей на смену? А на смену ей придет то, что французы называют классической эпохой, а мы — неоклассицизмом. Для них это великая культурная эпоха, для нас — контрреволюция, последовавшая за великой культурной эпохой Шекспира, елизаветинцев, а затем Гражданской войны. Таким образом, налицо сдвиг позднего ancien régime — просвещенного деспотизма, так сказать, — сдвиг, непосредственно предшествующий революционному периоду, — Просвещение, Дидро, энциклопедия. Так что же представляет собой эта новая система? Она основана на классификациях. Это в некотором роде статичная система, в которой знание устанавливается таксономиями и классификациями. Мы больше не выявляем вещи, похожие друг на друга, как в случае с волчьим корнем и глазами. Вместо этого мы создаем таксономию растений. Если мы и проводим сравнение — Декарт уже использовал бычий глаз для изучения оптики, — то, наверное, мы будем сравнивать глаза разных животных. Вместо чудесного мира сходств мы получим мир порядка, где всё будет сведено к таблицам с указанными в них видами, существующими в природе. Теперь у нас начинают вырисовываться три дисциплины. Естественная история будет основана на этих таксономиях. Язык будет опираться на так называемую grammaire générale{83} с ее представлением о философском значении грамматической позиционности и синтаксиса. А что касается экономики, то в этот момент в ней доминирует идея богатства, и в частности богатства природного. То есть вы не подводите баланс, а подсчитываете, сколько богатства может накопить страна, сколько может накопить человек. Этим озабочены различные экономические школы.