Что произойдет, когда классическая мысль распадется? Она будет мутировать, и на месте экономии и богатства возникнет мысль о труде и стоимости. Кто-то спрашивал об отношении Фуко к Марксу. Разумеется, он был против Коммунистической партии. Фуко оттуда вышвырнули, у него был очень неприятный опыт, связанный с партией, и, как бы то ни было, она явно не для него. Я назвал бы Фуко анархистом — думаю, он испытывал определенную антипатию к устоявшимся на тот момент формам организации как внепарламентских левых, так и Коммунистической партии. Поэтому время от времени он отпускает критические замечания в их адрес. В остальном Маркс присутствует. Например, можно увидеть, что большая часть «Надзирать и наказывать» основана на работе об уголовном наказании, написанной Отто Кирххаймером и Георгом Руше, которые были связаны с Франкфуртской школой. Фуко говорил, что не имеет отношения к Франкфуртской школе, но это, конечно же, не так. Эти авторы были ключевыми исследователями наказания. Их работа — великая книга на эту тему[119] . Фуко говорит, что мы должны признать эту фундаментальную работу, но, по его словам, раз они ее уже сделали, нам надо идти дальше и делать что-то другое. Работы Маркса тоже фундаментальны, и они тоже уже сделаны. И тут Фуко скажет — это очень известный момент, — что именно Рикардо играет важную роль в развитии экономики, а Маркс всего лишь его незначительный последователь. Такие вот критические выпады. Фуко живет в мире, где, очевидно, существует марксизм, и решает те же проблемы, что и последний. В этом смысле он не может быть антимарксистом, но и не обязан признавать Маркса. Думаю, в лучшем случае вы скажете, что он делает нечто такое, чего у Маркса еще не было. Что ж, это вполне приемлемо.

Итак, место, которое в классической экономической мысли было отведено богатству, займут другие концепты: труда и стоимости. Место, которое в естественной истории было отведено жизни, займут вопросы о видах и времени, а именно об эволюции. И внезапно возникнет историческое исследование жизни и ее форм, которое, разумеется, включит в себя и вопросы о способах управления жизнью, как в знаменитой фукольдианской концепции биовласти. Что касается языка, то, когда лингвисты отходят от грамматики и синтаксиса, появляются история языков, закон Гримма, великие эволюционные теории о том, как некий первичный индоевропейский язык обрел свою форму в санскрите, древнегреческом, эволюционировал в другие языки — латынь, немецкий, славянский, кельтские языки и так далее. Все эти великие теории являются примерами законов XIX века, которые особенно полезны для нас, потому что мы знаем, что в области лингвистики позже произошел еще один разрыв — и осуществил его Соссюр, который, создав великий труд по некоторым индоевропейским эволюционным проблемам, вдруг остановился и сказал: «Хватит! Такое мышление не имеет ничего общего с языком». И он изобретает новый способ мышления о языке, который мы назовем структурной лингвистикой — изучением синхронического, поскольку завоеванием XIX века в конечном счете было диахроническое.