Во всех этих отношениях XIX век будет определяться историческим представлением о мире. Вот тут-то и начинается самое интересное, и можно вернуться к «Las Meninas». Это слегка напоминает ситуацию, когда вы собираетесь ограбить банк и должны выяснить, где в этом пространстве проходят лазеры; если вы их заденете, то сработает сигнализация. В «Las Meninas» эти невидимые линии — линии взгляда, глаза. Взгляды разнообразных персонажей картины направлены в разные стороны, но многие из них, похоже, устремлены на нас. На кого они смотрят? Сзади есть зеркало, а в зеркале — две фигуры: король и королева. Все смотрят на них, но на картине их нет. Мы занимаем место короля и королевы. А между тем — третий момент: мы видим художника, но он нарисовал себя, и, по сути, художник стоит здесь, когда пишет картину. Таким образом, за пределами этой картины есть три позиции, которые одновременно заняты и не заняты. И картина зависит от них. Король и королева должны быть на картине, ведь всё дело в них и мы видим их отражение в зеркале. Сам Веласкес так или иначе присутствует здесь в фантазматической форме, потому что он эту картину написал. Тем временем мы стоим здесь, в Прадо, и смотрим на эту комнату, пересеченную взглядами. Без этих трех позиций субъекта не было бы никакой картины. Но их три, и они неодинаковы. Другими словами, позиция субъекта крайне важна, но ее здесь нет. Она противоречива. Она множественна. Таким образом, эта картина, представляющая собой полноту репрезентации, также отмечает место отсутствия, которое делает ее когерентной. Это место отсутствия — место субъекта, а место субъекта множественно, и мы не можем его идентифицировать. Стало быть, сделать место субъекта видимым для нас — значит подвергнуть репрезентацию предельной критике.

Репрезентация целиком и полностью будет зависеть от этого отсутствующего субъекта, и именно так он или она видит XIX век, век репрезентации. Всё зависит от субъекта сознания, этого феноменологического субъекта, и всё же феноменологический субъект не поддается анализу. Он неосознан, немыслим. Как он появится? Литература даст ему некий голос или, по крайней мере, укажет на место, где он находится, и это — бессознательное, но, конечно, Фуко не использует этот язык. Между тем мы видим, что здесь возникает то, что он называет двойственностью эмпирического и трансцендентального. Это предельное противоречие репрезентации XIX века. Прежде философы, как правило, называли сознание «l’âme» («душа»), но внезапно в работах Виктора Кузена, главного французского философа того времени, лично знавшего Гегеля, слово «душа» исчезает, его заменяет «дух» и «сознание», и это становится для нас важнейшим маркером наряду с лексическими маркерами. По Канту, мы имеем либо область ценностей, сознания, души, либо эмпирический мир знания, детерминизма и науки. Трансцендентальный мир ценностей мы попросту постулируем. Мы не можем познать ни одну из этих вещей-в-себе, но два этих мира связаны между собой в нечто вроде двойного послания, бинарной оппозиции. Всякая эмпирическая мысль в пределе будет зависеть от некоторой трансцендентальной предпосылки, а трансцендентальное будет постулироваться в некотором отношении к эмпирическому. То, что современная мысль назовет «корреляционизмом», представляет собой идею о том, что, если у вас есть разум и тело, вам надо их как-то соединить, а поскольку вы не знаете, как это сделать, вы постоянно переключаетесь с одного языка на другой. Как мы видели у Альтюссера, эти языки — языки материализма и идеализма, но материализм и идеализм идут рука об руку. Они неразделимы. Кант уже установил эту связь, но она двойная. Нам от нее не избавиться. Вот почему субъект недоступен для эпистемы XIX века, эпистемы репрезентации. Как представить субъект? Разве это личность? Ну, он эмпирический и трансцендентальный. Его не получается представить. И это гуманизм, поскольку в пустом пространстве, где отсутствует субъект, возникают Geisteswissenschaften, так называемые гуманитарные науки — история, литература, лингвистика и так далее. Всё это гуманитарные дисциплины, поскольку они организованы вокруг некой идеи субъекта, которого, однако, нет, так как предполагается, что он отсутствует. Стало быть, все они в каком-то смысле противоречивы, и всё здание этой эпистемы XIX века, очень богатое, полное деталей и открытий, раскалывается в самом своем фундаменте, ведь то, от чего оно зависит, — субъект — отсутствует, так же как отсутствует, недоступно место короля, тогда как в старой системе у короля было два тела. Какое-то время это работало, но потом на его место должно было прийти что-то другое.