После этого уже наступает период структурализма. И тогда Барт, похоже, обретает родину в лингвистике и семиотике. Вы уже отчасти знакомы с его семиотическим анализом нарратива. Барт будет выстраивать всевозможные системы знаков в структуралистской перспективе. Он вернется — и это очень важно, поскольку все движутся в этом направлении — от структурной лингвистики к тому, что предшествовало современной лингвистике: к риторике. Последний трактат по риторике, по общему признанию, был написан Фонтанье в начале XIX века; затем риторика стала мертвой наукой. И вот после войны риторика возвращается, и все начинают говорить о тропах, риторике и прочем. Сам Барт — коль скоро он ставит перед собой действительно серьезные задачи — организует целый семинар по истории риторики, начиная с Квинтилиана и далее, чтобы понять, чем она отличается от современного знака. Таким образом, здесь мы снова получаем определенные виды языковых эпистем. Это схожий исторический процесс, но, очевидно, совершенно иной природы. Барт пытается превратить изучение языка в науку.

И тут он приходит к выводу, что это неудачная затея или, хуже того, скучная. Он бросает это занятие. Барт решает больше не превращать язык в науку — может, ему это надоедает, а может, он осознает, что это тупик, и возвращается к гедонизму языка, удовольствию от текста, его сочности. В каком-то смысле этим он и занимается до конца своей карьеры. Его по-прежнему интересуют системы классификации. Думаю, одна из самых интересных работ Барта — его книга о Фурье, Лойоле и Саде{88} : основатель ордена иезуитов с его духовными упражнениями, маркиз де Сад с его панорамами всех видов сексуальных позиций, и Фурье, великий утопист, с его идеей, что нам не нужна новая субъективность — мы должны принять все субъективности такими, какие они есть, и объединить их. Некоторые люди любят ссориться. Другие очень привередливы. Третьи уживчивы. По словам Фурье, мы просто их распределим и дадим им различные задачи в этой сверхутопии. Не надо менять людей. Их надо сгруппировать и использовать все их особенности для выполнения грандиозной утопической задачи. И эта идея увлекала многих — в частности, Маркса и Энгельса. Каждую неделю Фурье давал в газете объявление: «Если вы хотите финансировать мою утопическую систему, фаланстер, приходите ко мне в 11 часов». Никто так и не пришел. А по профессии Фурье был коммивояжером. Фурье — одна из самых интересных фигур XIX века. Однако эссе Барта посвящено мании этих трех людей к классификационным схемам. На мой взгляд, это одна из наиболее показательных работ Барта, но она демонстрирует, что теперь для него всё это — игра. Где же произошел разрыв? Может, это было избрание профессором в Коллеж де Франс? Понимаете, когда Барт говорит: «Спасибо, что привели меня в это место без власти», он имеет в виду, что, когда тебя назначают в Коллеж де Франс, ты читаешь одну открытую лекцию в неделю, сколько угодно недель, без формальных студентов, а потом ты эти лекции публикуешь[125] . Раньше шутили, что лекции Бергсона были популярны, потому что зимой бомжи приходили с улицы погреться и, сидя в полудреме, слушали эти бесплатные лекции по философии. Я думаю, что лекции Барта не столь интересны, а вот семинары Фуко сильно отличаются от того, что он пишет; именно там мы получаем биовласть и правительность, и все они опубликованы, но лекции Барта, как и семинары Фуко, совершенно непохожи на семинары Лакана.