Так или иначе, всё это должно дать вам понять, что на тот момент Барт был первопроходцем. Он был первопроходцем в использовании визуального языка для передачи вторичного смысла. Есть буквальное значение, а есть коннотация. Позже он откажется от понятия коннотации — полагаю, потому что оно ощущается слишком близким к «идеологии», еще одному слову, которое никто не хочет использовать и у которого есть свои проблемы, но, возможно, не такие, как у «коннотации». Реклама денотативна, но кроме того, во второй степени, она используется для передачи тайного социального или политического смысла. У нее есть коннотация. И здесь для полноты картины я также хотел бы добавить, что Пьер Бурдье проанализировал этот момент с гораздо большей степенью социологической сложности, например в своей книге «Различение» — где «различение» (distinction) означает не «различие» (difference), а берется в смысле «утонченности» (distinguished), как в выражении «хорошие манеры за столом» (distinguished table manners), — и в этой книге предложена критика коннотаций культуры. Вы любите слушать классическую музыку? Тогда вы чуть более distingué(e), чем люди, просто слушающие популярные песни. Хорошо, но среди людей, которые слушают классическую музыку (ужасный термин, как говорил Адорно), люди, слушающие Стравинского, куда более distingué(e)s, чем те, кто слушает Чайковского. Каждая из этих культурных практик передает всевозможные классовые послания, и книга под названием «Различение» представляет собой грандиозное сравнение крестьянской и рабочей эстетик, повседневных практик и практик нового среднего класса. Стало быть, социология Бурдье — у которой есть и другие импликации — всё-таки движется по пути, проложенному Бартом, и можно считать, что в какой-то мере это компенсирует то, что тексты Бурдье не включены в наш семинар.

Хорошо, и куда же Барт двинется дальше? Есть ли ему что сказать? В следующем сборнике (в который вошли очень плотные тексты, впервые опубликованные, как ни странно, в том же маленьком левом еженедельнике) под названием «Нулевая степень письма» он предложит целую историю того, что не является ни литературой, ни языком, а представляет собой нечто третье. Это одна из самых формообразующих вещей, которые я читал, и мне кажется, что она остается одной из величайших книг Барта. Мы к этому еще вернемся, но здесь происходит оттачивание и философское усиление идеи коннотации, теперь, впрочем, перенесенной в новую плоскость, ведь Барт скажет: то, что он называет письмом, écriture (не путать с Деррида и прочими), — смысл второй степени, который проецируется литературным стилем. И здесь он неким образом дает нам понятие модерного разрыва.