Именно этим, как мне кажется, объясняется другое заключительное утверждение Барта, также прозвучавшее во время инаугурационной лекции, о языке, его вкусе и присущем ему знании. Но, как он отмечает, во французском языке у этих слов один корень: «saveur» и «savoir». Почему это важно? Потому что saveur, вкус языка, — это его материальность. Куда это может нас привести? Ну, это приведет нас к телу, ведь тело — сенсориум, пробующий язык на вкус, и как раз это ценит Барт{87} . Как вы думаете, когда Барт читает роман Золя, он действительно следит за тем, что происходит? Конечно, он читает слова и предложения, но, если вы начнете слишком пристально вглядываться в слова и предложения, то не поймете, что происходит в романе в целом. Это другой вид чтения. Все, кто считает Флобера началом модерна в романе, будут указывать на то, что у Флобера всё зависит от скорости. Если вы читаете «Мадам Бовари» с определенной скоростью, то вы читаете историю. Замедлившись, вы читаете модернистский текст, ведь каждый из абзацев построен определенным образом. У Флобера была комната, которую он называл gueuloir — местом, где можно кричать и шуметь и никому до этого нет дела. Он декламировал написанное, а иногда писал лишь по абзацу в неделю, как Джойс, и при таком ритме возникает совсем другое понимание языка. Если пойти еще дальше, в постмодерн, то есть замечательное эссе Натали Саррот о Флобере, где отмечается следующее: внимательно читая Флобера, вы обнаружите между предложениями тишину[123] . Флобер писал пробелы. Он отпускал предложения, позволяя их печатать, но самое главное, что в конце концов истина этого языка, да и модерного языка, заключается в разрыве. Без него невозможно перейти от одного предложения к другому. Стало быть, Флобер — прототип разнообразных подходов к разрыву в языке. Это машина, которую можно перекалибровать в соответствии с каждой из этих эстетик.

Теперь я хочу отметить еще одну вещь: последней стадией подозрения в отношении языка будет номинализм, то есть абсолютный лингвистический пессимизм, поскольку в номинализме слово оторвано от вещи. Если вам нужно связать слово с вещью, то оно будет связано только с этой конкретной вещью и ни с какой другой. Таким образом, универсализм внезапно исчезает и язык сужается до набора уникальных имен. Имена должны быть абсолютно индивидуальными. Как мы видели на примере Леви-Стросса, они таковыми не являются. Но в этом и заключается претензия именования — дать вам вашу личную идентичность, хотя множество других людей носят то же имя, что и вы, так что на самом деле это не работает. В пределе номинализм — дорога к молчанию, дорога к концу языка. Что касается диахронии, то здесь всё обстоит примерно так же. Если вы начнете оспаривать понятие события, то внезапно окажетесь в положении, когда существует только настоящее, и как в таком случае написать его историю? Ведь тогда история исчезает. Стало быть, есть два вида времени: непрерывное, то есть сюжетное, и другое — время разрывов. Один из самых интересных моментов в античности — когда Гераклит сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Речь идет о некоем понятии полного изменения, которое можно представить как крайнюю точку номинализма, но это не совсем так, ведь кое-кто еще — кажется, Кратил — сказал: нет, вы не можете войти в одну и ту же реку даже единожды, потому что нет никакой единой реки. Как может существовать река, если в нее нельзя войти дважды? Если событие происходит лишь раз, то оно не имеет последствий и нет никакой реки времени — никакого времени. Так что на самом деле целостная картина отменяется, и вы остаетесь с позицией, к которой, на мой взгляд, склоняются все обсуждаемые нами авторы, а если не склоняются, то они не особенно интересны для нас или, по крайней мере, для эпохи, для Zeitgeist. Эта эпоха очень энергична, груды произведений и текстов, но всё это, похоже, сводится к чему-то абсолютно негативному.