Итак, я вижу две темы, проходящие через весь рассмотренный нами материал. Одна из них — язык, а другая — визуальность и, наверное, смысл: смысл как наличие теории о чем-то, утверждение, что вы знаете истину чего-то, знаете, в чем заключается сущность чего-то, и, полагаю, эти вещи между собой связаны. Мне кажется, что большинство из этих людей связывают язык и зрительное восприятие: назвать вещь — значит увидеть ее, а увидеть вещь — значит ее назвать, поскольку для того, чтобы выделить нечто из «цветущей, гудящей неразберихи» (как выразился Уильям Джеймс)[122] — из ландшафта ощущений до восприятия, до того, как вы начали отделять друг от друга различные вещи, — вы это нечто отмечаете, а отмечать — значит уже именовать, это уже язык. Но нужно пойти дальше: я бы сказал, что эти люди не имеют дела с современными технологиями и вычислением. Как дифференциация ведет к регрессу от языка к математике? Не знаю. Но, так или иначе, большинство этих теоретиков исчезают в 1980-е. Делёз, правда, дожил до 1995-го. Но восьмидесятые представляются мне моментом некоего фундаментального разрыва, и я бы связал этот разрыв с персональным компьютером, который становится широко доступным лишь в 1982 году или около того; я бы включил сюда и переход от кейнсианства к неолиберализму, и многие другие изменения. Стало быть, эти мыслители не в состоянии наблюдать или концептуализировать такие изменения, исторические разрывы. У нас будет совсем немного времени, чтобы взглянуть на эти новые пропозиции. Но, конечно, вы видите, что, продвигаясь от языка к вычислениям, можно выйти за пределы языка в какую-то другую область — ту, что на самом деле языком не является. Но как ее назвать? Вы покидаете гуманизм и переходите к тому, что Кейт Хейлз называет «постчеловеком». Как бы то ни было, это дает вам другую рамку для того материала, который мы здесь рассматривали.

Пожалуй, Барт — четвертый член «большой тройки». Вы знаете, что во время Второй мировой войны большую тройку составляли Рузвельт, Сталин и Черчилль, но всегда кто-то еще хотел участвовать в их встречах. Чан Кайши, например, или де Голль. А для нас еще одним четвертым будет Барт. Не скажу, что он настаивает на участии в этих встречах, но единство его карьеры окажется поразительным, если взглянуть на что-то вроде «Хрестоматии Барта», которую собрала Сьюзен Сонтаг{86} ; не уверен, что там всё гладко, и какие-то варианты мне не нравятся, но поражает как раз постоянство бартовских тем. Начав с языка — с дневников, с того,как вести дневник, он языком — вопросом о том,могу ли я вести дневник, — и заканчивает. Под самый конец Барт задается вопросом не только о том, стоит ли вести дневник, но и о том, стоит ли ему писать роман. Думаю, главная проблема тут в том, что Барт почему-то озабочен скорее синхроническим, а не диахроническим. Обращаясь к истории вроде «Сарразина», он не рассматривает ее в целом и не анализирует движение этого целого; он разбирает ее по пунктам. Он разбивает ее на различные фрагменты, отдельные единицы, так же как его ученик Метц разбивает фильм на кадры. Но здесь есть некое противоречие, ведь если вы имеете дело со стоп-кадром, вы вряд ли подступитесь к тому, что Метц также называл «la grande syntagmatique», то есть к движению всего произведения, которое напоминает гигантское предложение. Так что здесь действительно присутствует двойственность — на что всегда указывали люди, о которых Барт любил писать. Сначала он защищал новый роман, Роб-Грийе, у которого внимание сосредоточено на актах языка. Но Роб-Грийе сказал: «Послушайте, я рад, что он обо мне пишет, но он большой лжец, и на самом деле ему нравится читать старомодные вещи типа Золя и Бальзака». Роб-Грийе считает это обманом. Как если бы вы писали о Булезе и Штокхаузене, а дома слушали Шуберта. И мне кажется, что эта двойственность проходит через всю жизнь Барта.