Кроме того, Делёз пишет замечательную книгу о Захер-Мазохе и о мазохизме{99} . Есть еще несколько вещей, которые я хочу упомянуть. Среди них — ряд небольших статей, одна из которых — знаменитый текст о «Бартлби» Мелвилла{100} . Сейчас все говорят о «Бартлби», в политическом или ином ключе, и я думаю, что эти разговоры уходят корнями в эссе Делёза. Другое его эссе посвящено книге французского писателя Мишеля Турнье{101} — возможно, вы о нем не слышали. Книга Турнье представляет собой версию — и снова эти версии! — или, скорее, постановку «Робинзона Крузо» под названием «Пятница», и она о бреде, видениях, отношениях с другим. Это замечательная книга Турнье (однокашника Делёза) — великого писателя, и жаль, что он недостаточно известен. Делёз очень интересовался и американской литературой, которую рассматривал так же, как в свое время Сартр и Бовуар, — как набор освободительных выражений «в-дороге», написанных против закона и государства. В общем, все эти работы очень интересны, но основная из них — его книга о художнике Фрэнсисе Бэконе{102} ; на мой взгляд, она является монументальным вкладом в создание совершенно нового набора категорий, с которыми можно работать. Но это показывает, что, когда Делёз берется за что-то такое, он полностью это переизобретает. И я полагаю, к этой стороне творчества Делёза можно отнести и две его книги о кино — «Кино 1» и «Кино 2»{103} , которые представляют собой экстраординарное переписывание всего кинематографического канона, начиная с эпохи немого кино, и реорганизацию таким образом, который должен был бы полностью изменить киноведение, если бы этим работам позволили стать частью академического киноведения, что, как мне кажется, не было очевидно.

Каждая из этих вещей включает в себя новую лексику. Так что все эти отдельные работы следует в этом качестве и рассматривать, и всё же в каждой из них есть свой словарь, свой набор неологизмов, новая терминология. Делёз не забывает более ранний словарь полностью; часть ранней лексики он использует позже, а часть отбрасывает, и это тоже очень интересно: когда тот или иной термин не появляется у Делёза вновь. Таким образом, каждая работа — это отдельное терминологическое поле, требующее отдельного прочтения и изучения.

Когда Делёз говорит в интервью, что забывает обо всём, что написал, он всё еще кажется модернистом, в том смысле, что стремится к новому. Новое — важнейшая категория у Делёза. К чему беспокоиться, если не можешь сделать что-то новое? В этом смысле Делёз, наверное, отверг бы идею постмодернистской постановки, сказав, что он обновляет каждого из философов, о которых пишет. Так или иначе, единственный, кому он хранит верность во всех своих работах, — это Спиноза. Он написал две книги о Спинозе: одну — узкофилософскую, «Спиноза и проблема выражения»; другую — популярную, «Спиноза. Практическая философия»{104} . Можно возразить, что Бергсон и Ницше тоже его постоянные спутники, но, думаю, не настолько. Так что необходимо принять это во внимание. Постоянно возвращающийся спинозистский аспект связан с тем, как Спиноза понимает тело и отношения тел друг с другом. Его привлекательность отчасти продиктована влечением к материализму, присутствующим во всех философиях, с которыми работал Делёз, но это — стремление к выражению, поскольку у всего в теле есть свой эквивалент. По Спинозе, у Бога несколько способов проявления, которые можно назвать «атрибутами». Один из них — тела, а другой — мысль. Протяженность и мысль — очень картезианские категории, но у Спинозы они тождественны, хотя в некотором роде и остаются различными. Таким образом, наши мысли подобны телам, наши тела — мыслям, но между ними нет никакого отношения, кроме того, что они тождественны. Существуют также модусы различных вещей, объектов, мыслей. А еще есть учение об аффектах, к которому я перейду позже. Но, на мой взгляд, Делёз увидел в Спинозе способ сохранить свою практику философского различения, понимая ее как телесную.