Итак, в этом смысле «Анти-Эдип» выступает против интерпретации — как мне кажется, во многом в духе знаменитого эссе Сьюзен Сонтаг, где она говорит, что люди вечно интерпретируют вещи, которые следует воспринимать эстетически, как объекты, как язык. Мне кажется, это очень близко Делёзу — для него интерпретация всегда означает замену одной вещи другой. Есть поверхность вещей, а есть нечто скрытое за ней, истинный смысл или сущность произведения, подменяемая ложным подобием. Это модель двойных поверхностей, двойная герменевтика — означающего и означаемого, — в которой снова вводится то, что Деррида называет «трансцендентальным означаемым», а именно означающее в смысле значения, смысла, скрытого в произведении; тем самым возвращается плохой вид герменевтики, которую также можно считать редуктивной. Как говорят Делёз и Гваттари в известном отрывке — кажется, я где-то его цитировал, — они не хотят знать, что вещь означает; они хотят знать, как она работает[133] .

И это подводит нас к знаменитому «плану имманенции». План имманенции — это пространство, в котором ничто не скрыто, в котором смыслы находятся в самих вещах. Это похоже на феноменологию, и я думаю, что Гуссерль, конечно, стремился к имманентности, как никто другой. Но они отвергают гуссерлевское заточение в картезианском типе сознания, философии субъекта. В этот момент мы получаем новый набор героев. Каким было бы этическое существование, если бы вы не были пойманы в ловушку редукционизма, если бы вы как-то использовали эти психиатрические классификации, шизофрению или паранойю? Здесь они поднимают вопрос о фашизме. Фашизм — это паранойя. В 1960-е годы проблема фашизма вернулась во всей своей остроте — в том смысле, что никто, кажется, не осознавал, что фашизм никуда и не уходил. Нацизм, может, и ушел. Как отметил в своем знаменитом письме Адорно, в Германии нацистов не осталось. Но в Италии и, конечно же, Испании фашистские политические формы уж точно не умерли. Так называемый терроризм тоже вышел из этого. Стало ясно, что кое-что в нацизме действительно привлекает рабочий класс: почти единогласная приверженность общества гитлеризму в первые годы правления Гитлера возникла не только по вине Коммунистической партии, вследствие провала социализма в Германии, но также была продиктована позитивной привлекательностью фашизма для масс. А значит, и объяснять его нужно было иначе, и к этому объяснению фашизма надо было подключить психоанализ, и, собственно, на эту тему вышла целая куча разных книг. В этом отношении Адорно стал первопроходцем, написав книгу об авторитарной личности; мне почему-то кажется, что это не лучшая его работа. Как бы то ни было, эта работа была коллективной{107} . Но были и другие. В эту же область — привлекательность паранойи — вторгаются и Делёз с Гваттари. Но это очень по-сартровски, в том смысле, что, по Сартру, хотя свобода и является идеалом, всё, что вы выбираете, вы выбираете полностью и несете за это полную ответственность, и поэтому каждый из этих выборов абсолютен: есть абсолют фашизма, как и абсолют левых или абсолют анархизма, который должен быть по-своему признан.