Итак, у нас есть паранойя как проективный фашизм, перверсия как создание собственного «тайного сада», если можно так выразиться, и, наконец, шизофрения, крайне важная для Делёза и Гваттари. Что такое шизофрения? Это разрыв означающей цепочки. Лакан видел в шизофрении отбрасывание языка за пределы психики; слово, которое он использовал, — «forclusion», отвержение внутри вашего мира как отбрасывание за его пределы. Это разрушает идентичность и непрерывность, поэтому, как мы увидим чуть позже, Ницше в своих последних, бредовых письмах скажет: «Я — все имена истории. Я — Гелиогабал. Я — Юлий Цезарь. Я — Христос»; ведь, в конце концов, то, что мы называем собственной идентичностью, формируется прошлым, нашим ви́дением себя в некоей непрерывности развития, тем, как мы связываем наше детство с нашим настоящим. Если историческая преемственность разрушается, то не остается ничего, кроме абсолютного настоящего.

Героем первого тома дилогии Делёза и Гваттари становится идеальный шизофреник, полностью погруженный в настоящее. Они приводят несколько примеров, литературных иллюстраций того, как «шизик», по их словам, воплощает этот абсолютный идеал жизни, протекающей полностью в настоящем, не отягощенной ни прошлым — фрейдистской версией того, что сделала с тобой семья, — ни будущим, которое может быть запятнано утилитаризмом, или, другими словами, вопросами о том, зачем делать те или иные вещи и к чему это приведет. Вместо этого происходит полное отождествление с настоящим. Позднее Делёз жалел о том, что они использовали этот психиатрический язык, поскольку видел, что происходит с его студентами, и не только в связи с наркотиками, но и в связи со всем остальным. Но на тот момент делёзовский шизик воплощал в себе некий вид свободы, представлял собой утопическую фигуру, отталкиваясь от которой можно судить обо всех прочих политических и личных ситуациях. Когда установится эта альтернативная норма — а это своего рода идеальная норма, — оппозиция «шизик versus параноик» превратится в оппозицию «кочевник versus государство». Кочевник — коллективная категория (пожалуй, сродни коллективной шизофрении), но эта идея появляется только в «Тысяче плато». Тем не менее она не так уж и отличается от идеи шизофреника, особенно если подключить к этому языку проблему угнетения в контексте клинических учреждений. Тогда получается нечто, вполне соответствующее гваттарианской антипсихиатрии.

Тут Делёз и Гваттари внезапно останавливаются и реконструируют версию Марксовых докапиталистических форм. В этом, на мой взгляд, заключается их большой вклад в марксизм: три области — племенное общество (или охотники и собиратели), восточный деспотизм (или империя) и, наконец, капитализм — переосмысляются в терминах «Анти-Эдипа». Вы уже читали статью «По каким критериям узнают структурализм?», которая была очень важна для Альтюссера, по крайней мере поначалу. Этот раздел о докапиталистических формах похож на нее в плане анализа капитализма, и я подумал, что мы прибережем эти более диахронические истории для следующего раза — ту серию способов производства, в которой Делёз, что крайне для него нехарактерно, имеет дело с изменениями и пишет то, что мы бы назвали неким историческим нарративом. Дело не в том, что эти вещи ненарративны, но нарративность нарративности рознь, ведь точка зрения шизика — точка зрения абсолютного настоящего. То есть изменения происходят, но происходят они в настоящем. Вы помните, что один из базовых моментов в «Тысяче плато» — то, что Делёз называет «становлением-животным». Это бесконечный ряд изменений. В каком-то смысле героизм шизика сменяется становлением становления-животным, становлением чем-то еще.