Как я уже сказал, это последняя книга Делёза, в которой заявит о себе старая одержимость письмом, характерная для 1960-х. Запись остается механизмом учета изменений. Это можно найти у Леви-Стросса: татуировки, надписи на теле. Охотники и собиратели ведут запись на теле земли, которая сама по себе является этаким сверхтелом без органов. Так что же это за записи, которые постоянно появляются в «Анти-Эдипе»? Запись — то, что Делёз называет «кодированием». Изначально кодировать — значит использовать первичные характеристики земли для создания контингентной, конкретной формы. В леви-строссовской pensée sauvage запись — нечто такое, что почти отменяет разделение между кодами и вещами; например, в pensée sauvage нет абстрактного слова «листья», так что из множества разных видов листьев, от фиговых до ядовитого плюща, один — скажем, дубовые листья — становится названием того множества, в которое он входит. В pensée sauvage нет абстракций. Подобно записи, код лишен абстракции и обозначает сам себя. Понять это может быть непросто, но когда мы переходим к власти, всё становится гораздо яснее, поскольку там мы видим, как общество, управляемое властью,перекодирует то, что ему предшествовало. В таком обществе все эти различные коды se rabattent, складываются в один фундаментальный язык — священный язык, который является языком деспотизма.

Так что кодирование порождает перекодирование. Но что происходит с появлением капитализма? Ага! Тут мы переходим от кодов к аксиоматике, еще одной вещи, сложной для понимания. Аксиоматика — это код без оригинала. Допустим, все коды заимствованы из мира природы. Так, мы могли бы взять стихии: вода, огонь, воздух или земля были бы различными способами кодирования тела без органов. В условиях деспотизма все они становятся уровнями одной и той же субстанции. Они становятся силами. Аксиоматики, с другой стороны, просто даны, как числа. У них нет никакого символического содержания. У кодов и перекодирований вроде бы естественные основания, но, дойдя до аксиоматики, вы обнаруживаете, что она похожа на машинерию. У аксиоматик нет никакой значимой сущности. Гёдель показал, что не существует предельного основания для евклидовой геометрии, для любой из этих серий аксиом в математике или физике. Все они открыты. Ни одна из них в конечном счете не может быть ни на чем основана. Это тревожное откровение теоремы Гёделя, и оно показывает, что такое аксиоматика. Аксиоматика отличается от кодов тем, что ее можно постоянно дополнять. Это как закон с кодициллом. У меня есть такой-то закон — ой! Я забыл включить в него собак. Поэтому я добавляю еще одну аксиому, связанную с собаками. Но я не хочу, чтобы собаки кусались, поэтому добавляю еще одну аксиому, исключающую собак, которые кусаются. Так аксиоматики становятся бесконечно множественными, но у них нет предельного основания. Капитализм функционирует именно так. Он больше не использует коды. Он упраздняет природу. Нет никаких природных стихий.