Но мы отклоняемся от темы. Я лишь хотел обратить внимание на проблему у Рансьера, связанную с хитрым, но весьма двусмысленным использованием слов «part», «partage» и «чувственное», как будто речь идет только о зрении. Можно вернуться назад и возразить: да, но у людей из рабочего класса меньше времени на культуру, а следовательно, их чувственность так или иначе ограничена. В этом возражении, однако, не учитывается современная массовая культура и то, что она делает, и я думаю, что эта проблема должна возникнуть в ходе разговора об эстетизации, а Рансьер, пожалуй, говорит о ней не то, что нас интересует.

Раз уж мы мало обсуждали Балибара, я хотел бы обратить ваше внимание на его идею о том, что ни один из политических концептов не является застывшим и что ключевым политическим концептом (в этом смысле Балибар, очевидно, остается марксистом) является собственность в ее множественных смыслах. Его позиция такова: юридический способ определения, что является собственностью, а что нет, неважен. Балибар говорит и о собственности на информацию, а это уже новый аспект вопроса о собственности. «Они [эти различные способы владения. —Ф. Дж. ] также создают всё большее количествотого, чем нельзя обладать или владеть , и это не кладет конец апроприации, а становится ее условием. Данные и методы неудержимо „диссеминируют“ [выражение Деррида. —Ф. Дж. ]; авторство результатов научных и технологических исследований уже не установить…»[143] Короче, он хочет сказать, что один из способов определения политики — способ подлинно политический — заключается в постановке под вопрос господствующих категорий собственности. Это можно сделать, предложив новую категорию собственности или подорвав старую, но новая политическая борьба — если речь и правда идет о политике — должна ставить вопрос о собственности. Вы можете сказать: Рансьер пытается сделать это, размышляя о partage — о том, кто чем владеет, что можно распределять, о статусе вашего владения этой вещью в отличие от той. Не исключено, но мне кажется, что слова Балибара — полезное напоминание о гораздо более фундаментальном способе проблематизации политического.

Бодрийяр и Дебор работают в смежных проблемных полях, которые, однако, друг от друга отличаются. Нам необязательно говорить о «Матрице», но мне нравится мысль о том, чтобы встроить некоторых из этих людей в научно-фантастическую систему координат, поскольку, на мой взгляд, это маркирует сдвиг в проблематике, с которой мы имеем дело. Как Бодрийяр, так и Дебор рисуют картину мира, подчиненного определенным видам сил. Они движутся в сторону нарративного образа мира. Вы скажете, что все эти философии и теории — хотят они того или нет — предполагают мировоззрение, которое может быть нарративизировано, но здесь это выражено гораздо сильнее. Тут явно прослеживается ориентация на то, что я бы назвал критикой культуры, а я всегда говорю, что хорошего в этом мало. Думаю, эта ориентация во многом объясняется старой антропологической озабоченностью «культурой-и-обществом». С другой стороны, сегодня возвращается интерес к Боасу и его ученикам, и в прежние времена это, пожалуй, было демократично — представление о том, что культуры отличаются друг от друга, причем каждая из них равноудалена от Бога, как у Ранке, и наделена своим собственным видом психоза, как в работе Рут Бенедикт. Здесь у нас параноидальная культура, а здесь — нарциссическая. Мне этот вид релятивизма кажется милым. Но когда мы, наконец, переходим к политике, то получаем все эти разнообразные и по большому счету бессильные критики культуры. Если вы когда-нибудь читали свой гороскоп, то уловите сходство — всё это напоминает ситуацию, когда ваш ежедневный гороскоп рассказывает вам о вашей собственной психологии, а вы думаете: «О, да это абсолютная правда — откуда они могли узнать!» Но, к сожалению, если бы вы прочли гороскоп любого другого человека, то каждый из этих гороскопов, скорее всего, подошел бы вам ничуть не меньше. Они настолько общие, что любой из них может быть применим к вам, или, скорее, вы можете под любой из них подстроиться. Так же и с критикой культуры, и я думаю, что это психологическое отвлечение от более фундаментальной критики производства и социальной структуры.