Два этих человека родились примерно в одно и то же время: Дебор — в 1931 году, Бодрийяр — в 1929-м. Таким образом, они почти современники, но творчество Дебора было влиятельным в 1970-е годы, а идеи Бодрийяра — гораздо позже, и к тому времени общество сильно изменилось, так что мы должны принимать во внимание базовое формальное отличие, которое ощущают все. Ни Дебор, ни Бодрийяр не стали бы считать себя современниками. Определенно, Дебор был бы в ярости от того, что его уподобили Бодрийяру. Не знаю, упоминал ли Бодрийяр когда-нибудь Дебора. Такое отсутствие всегда красноречиво — как в случае Хайдеггера, великого философа времени, который никогда не упоминает своего самого выдающегося предшественника Анри Бергсона, за исключением единственной сноски в конце «Sein und Zeit», которую можно и не заметить. Поэтому всегда интересно, кого эти люди стараются не упоминать. Но мы чувствуем, что у Бодрийяра и Дебора есть нечто общее, даже если это разные формы репрезентации — «Матрица»versus «Шоу Трумана» или что-то в этом роде. По крайней мере, оба они, по всей видимости, предлагают нам образ эстетизированного общества, и образ этот довольно кошмарный, тогда как Маркузе, например, считал, что эстетизация труда — это, безусловно, утопический проект[144] . Вы хотите эстетизировать труд; сделать его похожим на игру — и это, конечно, важнейший политический концепт, изобретенный Шиллером непосредственно в посткантианский период Французской революции. Идея о том, что труд больше не должен быть отчуждающим, что он должен быть игрой, была великим утопическим мотивом. Станет ли кто-нибудь обвинять Маркузе в эстетизации? Что ж, сам термин к нему вполне применим. Но здесь эстетизация ощущается совершенно иначе. Маркузе пишет в США в 1950-е и 1960-е годы. Политика заявит о себе во время пребывания Маркузе в Америке, но она не будет здесь такой же, как в Европе.

Интересно и то, что оба они — Бодрийяр и Дебор — связаны с Анри Лефевром, великим коммунистическим философом того периода, но его философия выходила за традиционные рамки — за пределы того, что Коммунистическая партия считала ортодоксией; Лефевр изобрел массу интересных вещей, среди которых я прежде всего упомянул бы понятие повседневности. И всё это в военное время: по сути, именно тогда совершаются все великие научные открытия — от пенициллина до компьютеров. А после войны происходит огромный всплеск производительности, строительства городов, преобразования жизни. Лефевр особенно интересовался городом и урбанизмом, где он наблюдал эти преобразования. Он родом из Пиренеев, и именно в своем родном городе он начал эти изменения замечать{136} . Так что разработанное Лефевром понятие повседневности было великим теоретическим открытием, которое, возможно, нам следовало бы включить и в этот курс. ФКП это не интересовало. Никто не обратил на это открытие внимания, поэтому оно медленно мигрировало на Север, где было переоткрыто в Голландии и Дании. Вокруг него в это же время образовалась целая плеяда художников, утопистов и тому подобных людей. Один из наиболее известных и интересных — Констант Нивенхейс, всю жизнь работавший над проектом под названием «Новый Вавилон», который представлял собой утопический город, целый утопический мир. С работами Маркузе эти люди были знакомы.