Тем временем творчество Дебора связано с теми же людьми, и, наконец, из этой группы — не только французской или бельгийской, но и скандинавской — возникает ситуационизм как движение. Он мог бы стать новым авангардом. Возможно, это и был последний авангард после сюрреализма. Были и другие авангардные начинания. Авангард — это всегда попытка авангарда. Но мы знаем гораздо больше о сюрреализме, поэтому он становится истинным архетипом всех авангардов. Однако необязательно воспринимать его именно так. У ситуационизма, конечно, была своя политическая, эстетическая программа, свои обмены; он играл очень важную роль в Италии. Это было андеграундное движение в Европе, когда доминирующую позицию в искусстве занял американский абстракционизм (поскольку холодная война — это еще и эстетический конфликт). Книга Сержа Гильбо «Как Нью-Йорк украл идею современного искусства» рассказывает о триумфе абстрактного экспрессионизма как позднейшего и по сути последнего всплеска собственно модернизма и его роли в антисоветской пропаганде, ведь сложилось мнение, что если Россия — место, где процветают искусство и артистизм, то американцы — «некультурные» (nekulturny) дикари. Стало быть, всё это очень тесно связано с риторикой холодной войны, когда открытие выставки абстрактных экспрессионистов в Париже сразу после войны послужило решающим coup{137} для американской стороны в культурной холодной войне. Так что с этой точки зрения казалось, будто Европа себя исчерпала: там больше нет искусства. Европейцы сделали свое дело, и теперь настал черед американцев. Советы вызов не приняли. Но в андеграунде возникает движение, известное как леттризм, которое затем превратилось в ситуационизм. Так Дебор вступает в контакт с Лефевром, и на какое-то время их цели оказываются очень близки: утопизм, праздник как торжество народа и так далее. Связь между ними рвется, когда Лефевр пишет большую книгу о Парижской коммуне — теме, которую Дебор якобы застолбил[145] . Как и большинство основателей авангардных движений, Дебор был очень властным. Не думаю, что он был учеником Лефевра. А вот Бодрийяр, напротив, таковым являлся.

Итак, оба они начинают с марксизма. Дебор остается марксистом, хотя и антисоветским. Однако я не вижу в этом ничего по-настоящему еретического. В «Обществе спектакля», безусловно, есть новые идеи[146] . Я думаю, Дебор придерживается линии Лукача («История и классовое сознание» Лукача цитируется на первой странице{138} ), и, прочитав разделы по истории, вы увидите, что это очень хорошее введение в марксизм, если нам нужно выискивать его в этой работе, — но я не думаю, что она когда-либо рассматривалась в таком ключе, хотя, возможно, это следовало бы сделать. Надо сказать, в политическом плане Дебор придерживается доктрины, известной как «конвергенция». Согласно этой доктрине, советское общество больше не является революционным; маоисты назовут его «ревизионистским». Это бюрократическое общество. Оно отошло от истинных традиций революции. И, по сути, две мировые державы, ведущие так называемую холодную войну, в конечном счете друг от друга не отличаются. Они могут выглядеть сколь угодно по-разному, но всё это — империалистические и бюрократические общества.