Теперь надо рассмотреть некоторые другие вещи. Где всё это происходит? Эти идеи трудно перевести, ведь у нас разные слова для их обозначения. Во французском языке есть два слова: langue и langage, и оба означают «язык». Если бы мы захотели получить второй термин на английском, нам пришлось бы сказать «tongue» — ваш родной язык (native tongue) и язык (language), которым вы пользуетесь, — но это не совсем то, что нужно. Скажем, в структуралистском французском языке существует фундаментальная оппозиция между langue и parole. Parole означает разговорную речь, а langue — систему языка; и вы сразу видите, как Леви-Стросс проецирует эту оппозицию на свои мифы. Если бы вы были лингвистом, вряд ли кто-нибудь пришел бы к вам и сказал: «Вы изучаете синтаксис? Как можно этим заниматься, если вы не зафиксировали все различные предложения в той форме, которую позволяет составить этот язык?» Никто, очевидно, на это не способен. Язык креативен — всегда можно составить новый вид высказывания, новый вид предложения, — но сам язык как система отделен от этой продуктивности. Если хотите, да, это сконструированный объект. Никто не может его увидеть. В былые времена сказали бы, что всякий иностранный язык обладает своим особым гением, но мы в крайнем случае можем сказать, что у каждого свой стиль, своя манера. Философы обнаружили это совсем недавно и опять-таки во Франции. Они опубликовали так называемый словарь непереводимостей[40] . И это отражает тот факт, что, в то время как переводчики философской литературы беспечно ищут эквиваленты и справляются с этой задачей, философские термины занимают разные места в разных языках. Возьмем, к примеру, такое слово, как Vorstellung. «Мир как воля и представление», «Die Welt als Wille und Vorstellung». В немецком Vorstellung — то, что вы ставите перед собой. Что это — «идея» или «представление»? Платон не думал о визуальности или чем-то подобном, когда изобретал свое учение об идеях. Поэтому даже перевод Канта или Шопенгауэра на французский или английский искажает их тексты, поскольку между любыми из этих терминов нет точного соответствия и в лучшем случае мы должны исследовать значение терминов через бинарные оппозиции, находя в этих языках, из какой системы они происходят, во что вписываются. Отчасти это этимологический вопрос. Как я уже говорил, Хайдеггеру нравилось копаться в этимологии, исследуя феномены с этой точки зрения.

Идея непереводимого позволяет нам представить, что каждый langue — каждый язык как система — обладает своими собственными параметрами, собственной логикой. Но есть еще и parole — высказывание, формулируемое в процессе разговора. Таких высказываний может быть бесконечное множество. Они непредсказуемы, и поэтому лингвистика не занимается отдельными высказываниями. Она должна изучать систему языка. Со времен Соссюра у нас появилась целая индустрия речевых актов, а также Хомский и индустрия успешных предложений (felicitous sentences). Существует много работ, посвященных тому, как создается отдельное предложение, но в соссюровский период великим открытием стала идея о том, что langue, язык как система, обладает собственной уникальной объективностью, которую можно изучать саму по себе.