Здесь я пытаюсь составить карту и рассказать вам историю всего этого. Я уже говорил вам, что это история постепенного сокращения изучения действия и свободного выбора и движение к изучению великих сил и, наконец, институтов, которые затмевают индивидуальное действие. Думаю, это характерно для истории всего периода — начиная с послевоенного времени до поворотного, на мой взгляд, момента в 1980 году и заканчивая нашим временем, но, конечно, если говорить о нашем времени, то я необязательно поддерживаю какую-то конкретную версию его описания. Вот какую историю мы обсуждаем.

Этим не исчерпываются мои попытки создать исторический нарратив об этом периоде, но всё это наводит на мысль о том, почему нарратив важен, — ведь очень трудно представить историю без исторического нарратива. История — это историческое повествование. Это не факты. Или, скорее, да, это факты, но факты, организованные в нарратив. Артур Данто, ставший впоследствии арт-критиком и художником, написал серию философских монографий, в одной из которых он утверждал, что историю всегда можно превратить в нарратив. В истории вы всегда о чем-то рассказываете. Затем пришел Хейден Уайт, попытавшийся классифицировать различные виды историй (stories), которые можно рассказать об истории (history) (по крайней мере, можно было в XIX веке). Их было четыре — комедия, трагедия, роман и ирония{30} , и Уайт снабдил их дополнительными наворотами в книге под названием «Метаистория», которую вам всем следует прочитать, а категории для нее он позаимствовал (по крайней мере частично) у Нортропа Фрая, чью «Анатомию критики» вам также следует прочитать. Вы можете сказать: разве это философия? Да, я думаю, здесь задействованы философские категории. Думаю, это движение через Леви-Стросса к проблемам нарратива — философский вопрос. Философия была присвоена, утянута, уведена в сторону логики и науки. Как будто философия может иметь дело только с причинами. Что ж, причины — это тоже нарративы, и когда мы дойдем до Альтюссера, мы рассмотрим этот момент подробнее. Но вопрос о нарративе ставится по-разному, причем даже в повседневной речи. Если вы умеете пользоваться компьютером (я в этом не слишком хорош), вы можете проследить историческую статистику использования того или иного термина. Она восходит к ХХ веку, но вроде как работает и с более ранними текстами, так что можно получить общее представление о том, когда был придуман термин и как часто он применяется. Скажем, у нас есть очень интересная книга, появившаяся как раз в тот момент, когда весь язык транснациональных корпораций был поглощен куда более распространенным термином — «глобализация». Думаю, здесь необходимо провести своего рода историко-политическую лексикологическую процедуру, потому что вытеснение одного термина другим происходит небеспричинно, существует необходимость, хотя эта необходимость может быть ложной. По крайней мере, есть идеологическая потребность, которая может быть реальной или ложной. Она всегда воображаемая, но оставим это в стороне. Итак, термин «глобализация» начинает замещать все эти транснациональные вещи, и поэтому число его упоминаний значительно превышает число упоминаний других терминов. Готов поспорить на что угодно (хотя в этом нет необходимости), что наступает момент, когда слово «нарратив» становится важнейшим в повседневной речи. До этого люди спорят о фактах, о причинах. Но наступает момент, когда в газетах вдруг начинают писать: «Вот такой-то нарратив. А вот такой-то и такой-то».