* * *

Клыкову надоело сидеть в собственном офисе, в выбеленном кабинете под огромным полотном взятия Цареграда, что написал его приятель художник Рябоконь. Картина еще пахла маслом. Клыков полагал, что это несло от черной шкуры коня, что возвышал на своем мощном крупе князя Олега. Рябоконь готов был отдать свое произведение Клыкову за пятерку, но тот предложил купить картину за сто тысяч, – иначе как повесишь на стенку, стыдно! Еще не было партнера или посетителя, который бы, оказавшись в кабинете Клыкова, не поднял бы глаза на золотой щит на вратах Цареграда и не покачал бы головой. Некоторые спрашивали, не Васнецов ли? Но Клыков презирал льстецов так же, как и профанов. Таких он без смущения ставил на место:

– Васнецов в Третьяковке, а Рябоконь у меня. Это, ребята, тоже художник не за пять грошей.

Клыков, хозяин нефтяной скважины, сети дешевых магазинов для провинции, носивших непритязательное название «Пятак на рыло», и многих других доходных мест, мог себе позволить снисходительное хамство с теми, кто приходил к нему. О живописи хозяин раздумывал, стоя у окна, отделяющего его двойным стеклопакетом от улицы. Он старался стряхнуть с себя тяжелое, грубое чувство дерюжной тоски, которое нет-нет да и накатывало на него. Между стеклами проснулась от луча солнца мохнатая муха. Бог ее ведает, как она туда пробралась. Она одна составила живую компанию хозяину. Свою постоянную помощницу, красавицу Петру, он отпустил заниматься землей, участком, что она недавно приобрела с его небольшой помощью. «В нагрузку будущему мужу», – шутил Клыков. Петру он держал при себе не за правильный прямой нос или строгий ровный взгляд зеленых глаз, а за то, что она не лебезила перед ним и говорила, что думает. В общем, за то, что она была не как все: наполовину татарка, наполовину немка, не пустышка, даже, можно сказать, образованная, – до работы у Клыкова успела защитить диссертацию по истории современной России. Клыков мог спорить с ней до отчаянной хрипоты, ничего больше не занимало его ума, как эта самая Россия, ее история и современность.

«Все у тебя по уму, Клыков, только секретарша твоя, – полновата, не по моде. Разбаловал, небось. Хочешь, я тебе одну из своих одолжу?», – предложил ему как-то в бане один из губернаторов. Клыков с широкого батрацкого плеча залудил хаму по уху, да так, что тот, тоже детина немалый, ухнул в бассейн.

Одно плохо, считал Клыков: пора Петре замуж, а то трудно с холостой-то девкой, да еще татарских кровей, целые дни под одной крышей…

Пока что Клыков заказал Рябоконю еще одно большое полотно: Сталин подписывает Ялтинское соглашение с Черчиллем и Рузвельтом. И два поменьше: с Иваном Грозным и Владимиром Мономахом. За Сталина он предложил опять же сотню. По улыбке художника он догадался, что приятель, как и другие из клыковской свиты, принимают это за блажь из числа тех, что по всему свету уже прославили так называемых «новых русских». Но свите он не сообщал своих далеких планов, зато рассказал о них Петре.