За обедом она непривычно робко посетовала, что хотелось бы ей снова 9 мая быть в Москве.

– Мама, пора уже избавиться от комплекса победителей. Схлестнулись две тирании, одна другой краше. Одна ложь проглотила другую. Но победил-то, – третий! – беззлобно и свысока заметил за семейным столом зять.

Она всегда советовала дочке прислушиваться к его словам, потому что он был умен, хорошо образован и всегда находился «на уровне», – такую формулу для него она нашла. Но эти слова ее покоробили, в сердце встрепенулась обида. Она демонстративно отодвинула от себя салат и сухо произнесла:

– Спасибо. Сыта.

– Бабушка, правда, не победили бы, так пили бы вы сегодня не невское, а баварское, – пошутил и внук.

Она поглядела на него, на подбородок, где пробилась первая травка бороды. Вдруг лицо его показалось ей некрасивым, даже уродливым. А собственное нахождение здесь, – ошибочным, даже греховным. Ей стало страшно. Это переживание ни на каплю не ослабила дочь, взявшаяся отчитывать сына за легкомысленные слова. Страх стал множиться, как в коридоре из сотни зеркал.

В воскресенье дочь получила приглашение в гости к немецкому начальнику мужа. «На смотрины русской мамы. Экзотика», – с математической прямотой сформулировал зять. Уже была куплена новая блуза, найдены туфли и брюки в тон. На покупки был потрачен целый день.

Но светлым субботним вечером она собрала чемодан. Дочь принялась отчитывать ее за безрассудство и неблагодарность: ведь надо такое устроить, в первый раз приехать, а теперь рваться домой, – как из деревни тетка! И так подвести! Первый раз начальник пригласил, и не просто так, ведь там вакансия, а он, муж-зять, засиделся в клерках…

Она не смогла найти ни одного разумного объяснения, и горько заплакала. Тогда дочь села за руль, отвезла мать во франкфуртский аэропорт, купила билет на ночной рейс и отвела на посадку. Дочь шла, поджав губы, быстрым коротким шагом, в сердце надеясь, что мать остановится, одумается. Но та даже не извинилась.

Самолет сел в Москве совсем рано. Но она еще во время полета, крепко прижав лоб к стеклу иллюминатора, твердо решила ехать из Шереметьево не домой, а сразу на Кутузовский. Так и сделала, чемодан оставив в камере хранения. В том не было никакой логики, была лишь уверенность, что она должна встретить его именно на Поклонной горе, что без нее он спозаранку будет спешить туда из пустого дома. Так рано, как только позволит метро. Решила так, и страх утих так же вдруг, как возник. Она подумала, что может озябнуть после теплой Германии, когда при сходе с трапа ее за нос куснул московский ледяной ветер. Но тем лучше. Искупит грех. Она опасалась одного, – не увидеть там его. Ей было просто необходимо увидеть его именно там, чтобы унять тоску, усадить на плечо птицу-заботу, взвившуюся над ее семьей. Всегда на этом пути в этот день она испытывала нечто большее, чем гордость, и шла такой походкой, как будто ее пес на выставке собак завоевал грамоту. А теперь она плелась черепахой, с трудом преодолевая ослабевшими ногами ступеньки переходов и мраморные клеточки разлинованных перронов.