Этим утром собственные ноги ей казались безобразными, короткими. «Такса», – зло выговаривала себе она, избегая глядеть на милиционеров в необычных, черных формах, – они поначалу одни хозяйствовали в московской подземке. Но на Киевской в вагонах появились обычные люди, с цветами и без них, но все с лицами, словно очнувшимися от спячки, – так показалось ей. Она вспомнила, что муж это новое качество лиц тоже замечал, только иначе определял, – вспоминанием то ли чего-то важного, то ли общего. Но что именно он имел в виду, она никогда не могла понять, форма мысли, им высказываемой, представлялась ей недостаточно отточенной, так что даже стесняясь, как бы он не начал извлекать ее из себя при друзьях и родственниках, она торопилась перебить его и дополнить. А тут, – сама поняла. Разом!

Откровение по-разному действует на людей, как по-разному действует одно и то же лекарство. Может вызвать взлет гордости от приобщения к новому, к высшему, к прекраснейшему, нежели то, во что обычно упирался глаз. А может высечь горечь из сердца от осознания потерянного ранее, ведь чем была жизнь без этого понимания, если не сплошной слепотой и заблуждением?..

Она по-прежнему не могла отвлечься от мыслей о дочери и внуке, и теперь ей пришло в голову, что вместо поездки в Германию ей надо было отказаться, надавить, уговорить приехать их вдвоем, дочь с внуком, на 9 мая сюда. Какая она эгоистка! Польстилась на Германию. Но ведь так звал, а дочь… Нет, это не оправдание. Конечно, внука надо было привезти сюда. Именно в этот день. А то вырастет… бог знает кем!

И тут она увидела мужа. Он шаркал стоптанными штиблетами по шершавому асфальту. Она всегда одергивала его: «Не шаркай, не старей!», а он сейчас снова кособочил, и стал, ей показалось, еще уже в плечах, но шагал куда-то туда, вперед, как будто был уверен, что его там всегда ждут и примут, что он там нужен. Сердце у нее защемило так, как бывает при инфаркте. Но из глаз полились спасительные слезы, на которые она быстра, клапаны сердца промыло и отпустило. Она присела на мраморную скамью, поплакала молча, так, чтобы не привлечь любопытства милиционеров и их собак, потом попудрилась, взбив кудри, и вдруг пошла так, как может идти женщина, чей муж знает, куда вести…

* * *

Путь Петры к метро лежал мимо холма, на котором недавно была возведена часовенка, худющая, карандашом воткнутая в небо. Было зябко, но девушка задержала шаг. И пожалела, что не знает ни одной молитвы, кроме «Спаси и сохрани». Эти слова показались ей плоскими, никчемными, никак не задевающими того чувства, во имя которого ей захотелось помолиться.