Такое продолжалось со мной не один день, не одну неделю после поправки, и все это время я наблюдал за собой со стороны. Я удивлялся тому, как это моими собственными устами Дед произносит советы, с которыми я не то что готов согласиться… Не только. Я готов поверить в их целительное действие. Но сам про себя я знаю, что не доктор, что не способен выписывать такие рецепты. Мои взгляды на Россию ограничены, я представляю себе, как тут нельзя, но с середины жизни перестал понимать, как нужно. Лучшее, на что способен профессор Мурый – это проверить ее тренировочный план, выяснить про морально-волевые…
Как же так? Как будто во мне очнулся второй человек. Он разбирается в окружающем тоньше меня, но это не я! Я своим главным оружием считал логику, а этот действовал совсем иначе, тем самым опровергая меня самого. Присутствие второго человека стало мне мешать, потому что самое главное качество жизни, к достижению которого я стремился – это единство с самим собой. Ради этого я, бывало, отказывался от должностей, а то и от большего. Вот и остался один…
Да, меня влек к себе, но уже и досаждал Дед. И я решил разыскать его. Если жив, дай бог, этот старик, то пускай заговорит сам, пусть проявит гений, либо откажется, открестится, а я уже не побоюсь показаться в его глазах выжившим из ума, блаженным. Но я не хочу доживать динозавром, существом с двумя мозгами.
Логутникова-старшего уже не было. В середине 90-х его жизнь забрали бандитские войны, которые тогда захлестывали Москву. Так мне рассказали знакомые, а в подробности я вникать не стал. Я знал, что в те годы творила жизнь с борцами и с боксерами, как вырос на них спрос среди бандитских группировок. И цена выросла. Я не спрашивал подробностей про Логутникова-старшего, мне не хотелось их знать. Но найти его младшего брата было делом несложным.
Мы встретились неподалеку от Третьяковской галереи в дорогом итальянском кафе. Я не видел его с поминок старшего. Ни на год, ни на пять, ни на десять лет я не ездил. Считается, что через 40 дней душа уже там, а мы еще тут. Что ж ходить? Я веры в такие трансформации не имею, но тут еще и логика. Когда я уйду, не останется от меня ничего такого, имажинального, а что останется – то я уже сейчас наверное знаю, и обычно потому сплю спокойно. Вот разве что с Дедом вышла бессонница…
Я сразу узнал Логутникова-младшего. В нем сохранилось прежнее, тревожное выражение глаз, и быстрый их перемет, каку воробья – не знаешь, чего ждать. Хотя появилось – или проявилось – другое, упрямое, тяжелое. Такое мне сразу понравилось. Вспомнился старший брат.