– Кто это вспомнил о Деде? Зачем Дед?

Я напомнил Логутникову историю знакомства с Дедом, но не стал рассказывать о нынешней встрече с Полусотниковым. Почему – не могу этого обличить в слова, но разве и так не понятно? Для объяснения я выдумал нехитрую историю про то, что на старости лет и от безделья занялся пустым таким вопросом: а как нынешняя власть, как Россия нынешняя, свободная, обходится с чудиками, с шукшинскими мужиками – и от этого отношения, может быть, вся судьба народа, тут живущего, зависима.

Он опять по-старому, воровато, моргнул, убежал глазами в сторону.

– Логики никакой. И что это Вы о России забеспокоились? Поздно беспокоиться. Крюк в печень поймала Россия. А то уже спите да видите, как Дед наших Гарантов консультирует? Поздно. И раньше было поздно. Ни хрена она дедов не берегла, Россия наша.

Надо же, какой проницательный! Это что же жизнь с нашими боксерами творит… Гордиться ею можно.

Я не стал отвечать. Все должно находиться на своих местах. Боксер на ринге, борец на ковре, министр в кресле. Ради чего мне спорить с Логутниковым-младшим о России? Я повторил вопрос о Деде.

Логутников скорбно поджал губы и сообщил: умер Дед. Нет больше Деда.

Сообщил и выпил глотком кофе, как черту подвел.

Спрашивать дальше не было смысла. Что я знал о жизни Деда, чтобы расспрашивать о его смерти?

– Как ты думаешь, Валентин, в России не ввести ли дуэли? И кадетские корпуса, – это я сказал напоследок, чтобы не оставлять пустоты над столом.

Он хмыкнул, мол, дуэли тут хорошо у нас пойдут. Через салфетку. После литра кофе, мало нам оглобель да перьев. «Сказочники», – закончил он. Я был в его глазах не городским сумасшедшим, а побежденным, слабым противником, давно пережившим на ринге свой золотой век.

Мы расстались натянуто. Резиночка, поначалу протянувшаяся от меня к нему, растянулась чрезмерно и лопнула, щелкнув по кончику века.

После этой встречи я не стал продолжать поиски Деда, хотя не совсем поверил Логутникову. Мне показалось, он слукавил. Зачем? Я не знал ответа.

Я не искал Деда, но мысли не оставляли, маяли этот предмет. То, что я выдумал для Логутникова, теперь вернулось ко мне самому вопросом. Вот если все же Логутников не солгал, то выходит, что Советская власть, при всех ее ужасах отношения к человеку, такого персонажа сберегла, как будто в такой сущности имелось у народа, легкого на юшку да на грех, оправдание на все времена… Меня беспокоило не то, что происходит с этой страной, если она остается без последнего Деда. Но что творится со мной? Я всегда, с юности, избегал абстрактно мыслить «о судьбе России» и о доле единицы в ней. Есть люди, которые никогда не брали сигареты в руку. Есть такие, которые отворачиваются при виде рюмки водки, зная про себя, что раз попробовав, скурятся, запьют. Человек часто знает о себе гораздо больше, чем он знает. Россия с ее судьбой – опасный наркотик для человека мыслящего, для интеллигента. Это абсент. А я не наркоман. Родительская судьба – крепкий иммунитет. Но Дед…