– Иди, там чуди, на той стороне.

А Вовчик отвечал стихами. Одни такие стихи я даже запомнил. У нас их на бортике коробки кто-то краской не поленился вывести.

– Хоть футболист он был бездарный – Но мяч упрямый и проворный – Пинал жестоко и упорно – Ногой – что гласной безударной*…

А Иваныч-пограничник – тот наоборот.

– Бегай там, – махал он Вовчику, посылая вперед, в атаку, – а я уж тут подработаю. Как это ты сложил? Мяч проворный?

К чему я завел ту давнюю историю? Жил у нас Вовчик и при Хруще и при Леониде Ильиче, и в каптерке и на 101-м, жил – и мужик по воскресеньям вылетал из норок, гудел во дворе шмелем. Но что-то надломилось над нами в воздухе, пронеслась гроза – и смыло Вовчика, как будто не было его с нами никогда. Куда он сгинул, отчего? Никто не слышал, никто не знал. И не из-за Вовчика вовсе, но из-за времени, отвернувшегося от нас, как-то само собой вышло, что огонек воскресной игры угас, мужиков унесло с площадки, как осень уносит листья, сдувает и уносит, один за другим. А еще несколько коротких лет – и наш двор высох, жизнь из него ушла. Проходят мимо по двору незнакомцы. То ли по двору, то ли через двор. Вот я к чему. От человека, одного человека, очень зависит многое. Может быть, даже все от него зависит. Все сущностное…

Прошли несколько недель, как облака – кажется – проходят с наступлением ночи, а утром они снова над тобой. Прошли несколько таких недель, и уже мне позвонил Логутников-младший. Попросил с ним встретиться. Что ж, увиделись там же, в кафе.

– Я обманул Вас, Ростислав Сергеевич.

– Знаю.

– Откуда?

– Боксеры плохо врут. У борцов ложь лучше выходит. Это еще в семидесятые установленный нами научный факт. И ты не исключение…

– Ладно Вам. Наука почище нашего врала. Тоже, боксеры… Сами знаете, у нас раз соврал, два левака дал, а на третий очень больно станет… Не то, что у вас. И я не исключение.

– А что тогда пришел?

– Дуэли покоя не дают. А поговорить не с кем…

На моем лице наверняка отразилось удивление, которое Логутников мог принять за разочарование.

– … Штука такая, – поспешил поправиться он, – по правде я Вам рассказать решил, раз Вы не утомились о всяком большом думать.

Логутников на этот раз пил вместо кофе виски. Он волновался, рука не лежала в кулаке, крепкие пальца то и дело принимались выбивать дробь по мытой поверхности стола.

– А знаете, как погиб брат?

Что я знал? Газеты писали. Я покачал головой и отвернулся. Сказать по чести, я не испытывал никакой потребности в подробностях, тем более в допущении, что мой визави может сообщить о человеке, которого я уважал, нечто неприятное. Но Логутников-младший пришел не для того, чтобы попить дорогой виски, помолчать и разойтись. Он надвинулся грудью на стол и приступил к рассказу. Лицо приняло выражение, отрицающее саму возможность возражения с моей стороны. Да, мне не хотелось слушать, но он сам, вот такой, мне нравился больше. Упрямой складкой он снова походил на брата.