Мой бывший коллега, хороший врач профессор Шлехтман (при Союзе он был психологом при борцах, а после развала занялся частной практикой), утверждал, что генная память устроена как магнитофонная пленка. Сначала одна запись, потом следующая, потом еще. Тут отец, там бабка, тут вдруг прадед пошел…

Тяжелое нечасто радует людей, его ценность они понимают, когда сами легки, а вокруг поднимается ураган.

– Рад видеть, – встретил он меня, – я думал, что Вы меня избегаете.

– Да что ты, я вообще от мира ушел, живу себе схимником, – слукавил я, но в том уже не было надобности. Логутников ухмыльнулся и издал звук, напомнивший клекот большой птицы. Я подумал, что у него непорядок с щитовидкой, но не начинать же с этого разговор. Спортсмены всегда мнительны.

– Такие люди, как Вы, Ростислав Сергеевич, не должны уходить от мира. Вы должны работать. Иначе опасно даже, что у таких, как Вы, в уме возбуждается, кроме любви? – очень неясно выразил он некую свою мысль.

– Это ты к чему? – насторожился я. Не в попы ли он подался? И таких я уже повидал воителей в рясах из моих бывших подопечных. Они не лучше и не хуже других попов, но особенная в них страсть к поучениям, неизбывная. Месть тренерам? Как бы Логутникова-младшего не изменили годы, беседовать с ним о любви к людям мне не хотелось. Но и тут он меня успокоил:

– Вы были тренер с подходом. Теперича нет таких. Ваши все на сторону, – он сжал руку в кулак, маленький, серый, как свинцовый, кулак, – а мы работай, а я воспитывай. А я разве вам чета?

Лицо Логутникова приняло обиженное выражение, как будто моя вина в том, что он – они – не в силах кого-то воспитывать, как будто мы их бросили на полпути к чему-то и не научили ходить туда самим. Но я не стал возражать, что это не мы, не я, а они бросили, ринулись вплавь, обезумели, и не справились с морем. Мне подумалось: а вдруг Логутников-младший трудится на моем месте, а не раскатывает, вопреки моему ожиданию, на хищном авто, не заведует «каким-то лесом»…

Он тоже молчал. Кофе в коротенькой чашке стыло перед ним, съежившись вблизи кулака. А ведь по новым правилам российского правописания допустимо употреблять «кофе» в среднем роде. Вспомнив об этом, вдруг я испытал раздражение самого едкого свойства. И тезис Логутникова об опасности отшельничества для таких, как я, стал не понятен даже, а очевиден. Что мне это кофе?

Наконец, он прервал тишину и молчание и спросил, что за дело… Я заговорил о Деде. Он сделал вид, что его мой вопрос оставил равнодушным, но я заметил, как подобрались губы, как побелел червячок шрама на сиреневой переносице.