«Коля, – кричала мать издалека, из – за леса, из – за покатого, как шляпка гриба, поля, – Коля, ну куда же вы пропали».

«Прополи поле», – шептала она и отец, сев на корточки, прижимал палец к губам – сейчас, мол, пойдем, только вот наше тайное доберем…

В больнице отца повезли по длинному желтому коридору. Галя еле успевала за коновалом, с силой толкающим дребезжащую металлическими колесиками по кафельному полу кушетку. В маленькой комнате без двери и окон сидела старая женщина, которая приняла бумаги и больного.

– Ефим, – окликнула Галя удаляющихся быстрым шагом к выходу врачей. – Ефим, вы можете обождать хоть пять минут? Не бросайте его так…

– Ты что, душечка, у нас вызовов – на всю ночь. А дома дети ждут, кушать просят, – крикнул на ходу главный.

Ефим остановился.

– Подойдите сюда, – позвал он Галю, и та послушно побрела к выходу. – Я не могу остаться, нас действительно ждут больные. Но эта женщина – один из лучших врачей. Я знаю ее, и с отцом все будет хорошо. Прощайте.

Пока отца везли на рентген, Галя бродила по коридору. Только теперь обратила она внимание на омоновцев с автоматами у входа, на лежащего в соседней, такой же пустой, как душевая, и желтой комнате накрытого кровавой простыней человека, на кривоногую медсестру, неспешно ковыляющую по коридору с грязными тряпками бинтов в толстых, ревматичных руках.

Вернули отца, которому вновь мерили давление, смотрели в зрачки, а потом пришли другие врачи, забегали вокруг и куда-то все исчезли. Отец сидел с открытыми, ясными глазами и смотрел на дочь.

– Прости меня, доча, – тихо сказал он, и слеза покатилась по небритой щеке. – Что с нами будет?

Она вытерла ему ладонью щеку и осторожно обняла за шею.

– Все будет, отец. Все еще будет.

Вернулись врачи, с ними усатый и пьяный санитар в зеленом халате. Он подмигнул Гале: ну что, поехали? И покатил каталку.

– Куда, куда? – оглядывалась Галя на старушку-врачиху, не отпуская руки отца, склонившего на грудь голову.

– В реанимацию, милая. Капельница у нас только там и есть, – ответила та устало. Хорошо, вовремя привезли. Сердце, дай бог, выдержит – вытянем вашего папашу.

Галя звонила матери, сложив на полу большие ботинки, брюки, серую, пахнущую дегтем куртку отца. Молоденький омоновец дал ей жетон и сел рядом, положив на колени автомат. Мать трубку не брала, и Галя представляла себе худшее. Вот так, в первый весенний день остаться сиротой. Страшно не было, не было и горько, только очень пусто, как в высохшем глубоком и пахнущем еще тиной колодце. Может, так лучше. К чему такая жизнь? Прямо шла, а теперь все вкось…