– но нет, тогдашние «духовные мещане» – это нынешние «совки», это «ватники», и в конечном итоге это мы, которые не хотим наотрез отказаться от СССР, не готовы отказать в исторической роли тому же Сталину, не говоря уже о Ленине, не принимаем догмы о наличии «западного свободного мира». Мы, я, я лежу на пути к новому обществу, потому что я же лежу на пути к признанию вины за победу, за то, что не сдали Ленинград, погубив от голода тысячи и тысячи его жителей, за то, что, что, что… И знаешь, что меня пугает? У меня возникло странное чувство, когда я с Андреем говорил. Как будто я виноват перед ним. И это меня пугает. Пугает! А что, если завтра и меня на этот крючок поймает вирус вины? Мол, это я – тот самый темный духовный мещанин, который не восстал против «кровавого режима» в Кремле, приветствовал нападение на Грузию, захват Крыма, нашествие на Украину и, наконец, неизбежность исхода из России цвета ее интеллигенции, честного из честных, художника из художников – нашего Андрея! И я не насмехаюсь, ведь оно возникло, странное чувство, оно возникло, когда я глядел в его белую спину… – Брось. Никакой вины твоей нет. Это его решение – покинуть страну, которую враги открыто обещают уничтожить. Ему достаточно было выучить, как работает автопереводчик, и посмотреть, что говорят руководители в Европе. Или спросить у тебя, твоего друга, пожившего «там»… Тебе не в чем себя упрекнуть. Я слышал слова жены, я был ей за них благодарен, так же благодарен, как за руку, все еще лежащую на моей макушке. Теплая ладонь на макушке – это русь. Знакомый ученый утверждает, что слово «русь» когда-то и означало – «правда». Моя правда. Я успокаиваюсь. И все-таки… И все-таки перед глазами моими – снова собачья морда, сквозь которую просвечивало красивое лицо моего друга. Я спасал его из черной воды. А он, стоя на льду, тащил меня к берегу… Уходят вдаль людских голов бугры: Меж ними я, меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Я к вам вернусь сказать, что солнце светит+ (+не Ода, а отдельный стих). Часть 5 Рублев – И вам не страшно, – продолжал я, обращаясь к капитанше, – оставаться в крепости, подверженной таким опасностям? «Привычка, мой батюшка», – отвечала она. – «Тому лет двадцать, как нас из полка перевели сюда, и не приведи Господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости