и даже в душе посмел поставить Виктора в пример родителю. Другое дело, что делиться своим торжеством Марк не должен ни с папой, ни с мамой. Может быть, с Давидом, когда мелкий подрастет. Взрослые иначе оценили перемену, произошедшую со флегматичным русским. – Виктор, зачем так! Вытащи его скорее, так ничего не добьешься, кроме судебного иска! – как можно сдержаннее, сквозь зубы, прошептал Оливер, – тебя оштрафуют, а этот…, этот беженец вырастет, он запомнит, что учить можно только подзатыльником. Но русский проявил упрямство, а ведь по нему не скажешь. Да, он застенчиво улыбнулся, словно во всем согласился, а сам руку запустил под воду, и там то ли ущипнул, то ли еще что-то произвел, только из пены вынырнула голова с выпученными глазами, ртом, по-рыбьи глотающим воздух, а за головой появились ладошки, – и все это со скоростью касатки понеслось к перешейку, ведущему во внутренность здания, а там исчезло. А за ним – черные головы юных сподвижников. Они исчезли без гогота, в полном молчании. – Ну вот она, свобода, – тихо, по-русски выдохнул Виктор. Оливер его не расслышал и переспросил, но тот не стал переводить. Помех для легкого купания больше не было, но каждый в кампании, даже Марк и Давид, понимали, что день уже не задался. Один Виктор оставался непринуждённым и даже довольным собой. Он приободрился и помолодел. Облик его выражал готовность к позитивному общению. Оливер отметил эту перемену, оценил ее и поначалу оказался готов подыграть легкому настроения, обходя всякую возможность вернуться к инциденту. Не то Петра. Кожа на ее лбу, вместо того, чтобы разгладиться, сложилась в глубокую борозду над носом. Эта борозда буквой «V» хищным клювом нацелилась в глаз «русского пациента». Девичья ее фамилия – Vogel, то есть птица. Не зря. Оливер хорошо знал это выражение ее лица, и всячески оттягивал момент нападения. Но и Петра не спешила. Она наметила серьезный разговор вести не в бассейне, а в автомобиле, где русскому от нее не нырнуть и не сбежать. В машине Оливер ниже обычного склонился к рулю, как будто у него снова упало зрение. Петра села возле него вполоборота, лицом к Виктору. Так поехали. – Я считаю, что так поступать нельзя, тем более при детях. Развитость общества измеряется его терпимостью. И по развитости человека. Если этот человек отождествляет себя с Европой и с европейской культурой. Это и есть проверка, – назидательно и твердо, но вымарав даже намек на раздражение, высказала свое мнение женщина и замолчала. Виктору не хотелось в чем-то переубеждать