Петру. Ему это представилось просто невозможным и бесперспективным, как труд Сизифа. Он не первый год жил в Кельне и, к тому же, считал себя не глупым мужчиной. Он понимал, что проще всего – промолчать. Нет ничего хуже, чем спорить с женщиной, убежденной в некоей своей «теории правильного». В Москве, слышал он, тоже народилась прослойка женщин свободных, эмансипированных, самостоятельных, все знающих и, главное, убежденных в том, что знают, как всем жить. Но там все-таки пока только прослойка в огромном и разнообразном московском пироге. А в Кельне – не прослойка, и не слой, а сама суть, квинтэссенция начинки пирожка. Это особый класс, завладевший собственностью на средства воспроизводства. А потом, с обычной российской женщиной спорить по уму бесполезно, потому что она – женщина, и в любой момент без зазрения совести и с осознанием полного на то «московского права» готова соскочить с логической лыжни. «Это все демагогия, – бросит она разочарованно, будучи прижатой к стене безупречными аргументами, – а ты – иезуит, а иезуитская логика до добра не доводит». И глянет в зеркальце, не стерлась ли во время спора помада. Черная помада в черном зеркальце. Так поступит даже маленькая армянка, причислившая себя к той самой прослойке. Немецкая женщина – совсем иное. Эта усердствует в логике и не даст спуска мужчине. Она развила в себе до совершенства умение подводить несогласного к категории, по отношению к которой все уже в споре предрешено – не толерантный, гомофоб, расист, левак, адепт теории заговоров, Путин-ферштеер, сексист, автократ, деспот. Оказавшись в «категории», оппонент становится не важнее назойливой мухи, которая производит жужжание, не более того. Правда, и тут возможны градации между мухами навозными, дрозофилами и прочими мельтешащими. Не толерантный еще воспитуем, а расист безнадежен… Одним словом, лучше было бы смолчать. Но он не смолчал. Он парировал. Парировал асимметрично. Не вдаваясь в подробности отношений с армянкой, он рассказал, что есть в его окружении такой персонаж, который боится в Кельне возвращаться домой мимо синагоги – из-за вот таких мальчиков, которых Петра со временем приручит трудом и пряником. Так и сформулировал: приручит. На этом ему следовало остановиться, и сам он это осознавал, но все-таки продолжил: – Есть нюанс, и губительный – приручающее милосердие из рук тех, кто бомбил твой дом, сначала воспринимается как компенсация ущерба, а позже – как оскорбление. Даже если милосердие идет рука в руку с любовью. И как отнесутся