Твою мать, при чем тут опять она. Хотя я же спокоен. Да? Тогда почему прячусь здесь, как проклятый, пока она – я же слышу – ходит взад-вперед по моей квартире? Как будто этомне должно быть стыдно.

И еще... посмотреть на нее хочется. Что, предполагается, что я не скучал? Ну и что, даже если скучал. Этим местом скучал. Все по инерции. Это все пройдет.

Подумаешь, посмотрю немного, понаблюдаю, как она собирается. Захожу в комнату – да вот она, снует туда-сюда, ссутулившись, лицом в пол. Услышала, что я зашел, увидела боковым зрением, но в глаза-то все равно не посмотрит. Она и не смотрит. Да она спокойна, то есть, в маске. Собирает себе свое барахло.

Я не могу. Сначала я просто бросаю на нее взгляды, но теперь... теперь это становится забавным. Я наблюдаю за ней неотрывно, мои губы кривятся в усмешке. Что, в руках себя держишь? А вот посмотрим, насколько тебя хватит. Посмотрим. Я-то под допингом, а ты? Думаю, нет. Я машинально улыбаюсь, и тут до меня доходит, что я...радуюсь ей. Рад ее видеть. Да быть не может, бл...ть. Нет, может. Это рефлекс. Это гребаный рефлекс. Атавизм. Раньше я не знал себя, но теперь знаю, что когда вижу ее, какой бы то ни было, заболеваю. Заболеваю этим радостным осклабом. Только теперь я уже большой и знаю, что это пройдет. Должно пройти. Я об этом позабочусь. У меня гребаная миссия – не потерять себя. И я справлюсь. Она меня еще узнает.

И вот я спокойненько подхожу к ней и начинаю помогать ей, как обещал. Да-а-а, это то, что надо. Ее передергивает, а я именно этого хотел. В конце концов, почему я один должен мучиться. Да, особенно с книгами надо помочь, а то будут стоять здесь, на хрен мне нужны. Это глюк какой-то, но мне хорошо. Мне впервые реально хорошо с того прошедшего воскресенья. А ей – не очень. Кто бы мог подумать, что я буду этому радоваться – но я радуюсь. Я складываю ее вещи в какие-то коробки, таскаю их в ее машину. Она тоже таскает.

Мне показалось или она только что дрогнула? Что, она дрожит? Снял, сдернул с нее маску, а? Да, вроде. Но когда понимаю это, то не легче становится, а хуже. Если я, ну, скажем, приболел немного, то она – на всю голову же, блин. Она же не прекратит, она будет продолжать этот глюк, пока не доковыряет на хрен все свои пожитки.

Ну сколько ты еще хочешь, давай, забери на хрен все, вынеси стены. Спальню вообще можешь вырвать и всю с собой унести, мне в ней все равно – никак. Да и я тоже хорош. Я будто наказываю ее, и я буду наказывать ее дальше.

Как звенит воздух. Как весело мы управляемся с ней. То есть, это я веселюсь. Ей по ходу не до веселья. При каждом движении она словно скорчивается от боли. Эта сцена сейчас на грани истерии, сумасшествия. Я всегда любил мучить ее, только сейчас она действительно заслужила. Колется. Колется, когда тыкаюсь в него пальцем. А что, наверняка ей будет больнее, если рассказать ей о том,что я собирался сделать.