Однако, эта бездарная комедия начинает меня напрягать. Ожесточаюсь. Кажется, она все собрала? Клавинову здесь оставит? Чтоб я играл? Я ж не умею. Пусть оставляет, мне по барабану. Только бы поскорей.

Она тоже озирается по сторонам. Я стою к ней спиной, сканируя парк под окном. Что она там возится? Помочь ей? Я оборачиваюсь и вижу, как она подходит к последней коробке, что стоит на входе. На книжной полке, где почти ничего не осталось, вижу вдруг стоящий одиноко-сиротливо ее дневник. Вряд ли все написанное там – ложь. Но что угодно можно перечеркнуть одним махом, а потом... по накатанной уже. Одно за другим, звено на звено. Вот она и перечеркнула жирной такой чертой. Так что дневник ее более неактуален, да мне и неприятно, что он здесь. Его присутствие меня напрягает.

Она хочет уходить, но я окликаю ее:

– Ты забыла, – и протягиваю ей дневник.

Она берет. Она близко от меня, ее рука почти касается моей. И я – твою ж мать – я вдруг чувствую его... чувствую желание прикоснуться к ней. У нее дрожат руки. А у меня в кармане колется опять. Может, избавиться от него здесь и сейчас… но… вон, как дрожат ее руки. Если промажешь, не попадешь, куда надо – лажа-то какая…

Тут я опять вижу его.

Голубой цвет.

Синий цвет.

Я не знаю, откуда появляется эта вспышка в моем мозгу. Вспыхивает, и, едва окутав ее в нежный ореол, сразу исчезает. Да ни хрена не ореол, просто на ней голубой свитер, теплый, из ангоры.

Голубой цвет.

Как достал он уже, оказывается. Ведь сколько лет точит он меня уже. Впервые – тогда, в Wheel увидел сияние вокруг нее. По пьяне.

Какой холодный, противный цвет. И с чего я только решил, что он нежный. Тогда, в Wheel все тоже кончилось отстоем… Какое же это было знамение. Знамение тебе на всю жизнь, а ты тогда так ничего и не понял. Голубой цвет обжег тебя, обжег своим холодным пламенем, а теперь он тебя выжег.

Нет. Ни хрена не выжег.

Смеюсь вдруг, спокойно так. А она приходит в ужас от моего смеха.

- Помнишь, тогда… я говорил тебе, что Длинныйзаткнулся ?

Сразу понимает: – Да, помню...

- Это я его заткнул.

- Ты?

- Да, я, - киваю, улыбаюсь почти ласково. - По морде ему дал.

Она поражена, взволнована, будто до нее вдруг доходит что-то. Да что бы там ни было, это не играет уже никакой роли. Все дело прошлое, все не то. Совсем другое.

Прежде чем она может что-либо сказать, я ее опережаю:

– Да, заткнул его. Зря только… Не надо было…

Страйк. Она подкашивается, словно вот-вот упадет, вместе с «не надо было» она словно получает под дых. Видимо, это второе отделение экзекуции, которого я не планировал. Но, как говорится, если не планировать, то обязательно получится.