А теперь... Е-мое... Она кончает... Она красит губы и кончает, а язычок ее пляшет вокруг моего пальца... А я чувствую, как пульсирует все там, вокруг него. Ее умоляющий взгляд, такой беспомощный и такой властный, когда она вдруг немного сужает глаза, он пронзает меня в зеркале, зовет меня за собой, и я – о-о-о... я тоже кончаю.

- Сладкая, - бормочу ей в голенькую спинку, покрывшуюся испариной, - конфетка моя, - а она оборачивается и смотрит на меня лукаво, слегка выпятив губки, накрашенные светло-золотистым.

Ты чувствуешь ее? Чувствуешь свою власть надо мной? Ты думаешь, бесконечна она? Сейчас, когда мы так сладко друг друга отымели, я тоже склонен думать так. И сейчас это сладостный такой момент, когда только что выпил ее. Выпил, не напился, нет. Мыслимо ли ей напиться... Мое наслаждение ей лишь на время утолило мою жажду, и в своем временном удовлетворении я забыл почти, что предъявлял ей ранее, в чем упрекал и в чем сомневался.

***

Мы сидим с ней в Молодой Опере – так она у нас тут называется, как напоминание и о Старом Театре, который был оперным до войны, пока его полностью не разрушили. После полного восстановления в Старом Театре идут только концерты да мюзиклы, а в Молодой Опере идет опера. Здесь мы сидим на лучших местах, на которых, она объясняла мне, она не сидела еще никогда. Глупенькая выпендрежница, сокрушалась наивно, что только самые дорогие билеты остались.

- Так ты их теперь заслужила, - одобрительно шлепнул ее по попке, - а нет - после доработаешь, - и она дернулась наигранно-возмущенно. Независимая моя. Эмансипированная, типа.

На ней какое-то новое кружевное золотисто-бежевое платье до колен, с широким поясом и пышной юбкой. Волосы пышными волнами спадают на голенькие плечики. Черт, почему мне так нравится трахать ее в прихожей, когда она уже одета, и мы куда-то собрались? Сначала как-то автоматически пристроился к ней сзади, но потом развернул ее личиком к себе и трахал стоя, посадив на себя. Ухитрился пролезть лицом к ней под корсаж и покусать сисечки.

- Все, теперь – в темпе, - шлепнул ее после.

- Что, красивое платье? - смеялась она.

- Да. К трусикам подходит. Я думал, тебе только голубое идет.

Она загадочно улыбается, а меня прет от этой улыбки. Но нам пора.

Нет, не скажу, чтобы опера меня как-то поразила, но я ожидал худшего. Вообще, опера – это вполне приемлемо, если заставить себя в нее окунуться. Кроме того, забавно было наблюдать за Оксанкой, слушавшей их это пение с придыханием и даже чего-то там в чем-то там понимавшей. И я послушно сидел, как пай-мальчик, которого предварительно как следует ублажили ротиком в туалете после распитого в оперном фойе шампанского. Сидел и не баловался. «Только жаль, что постановка современная, в смысле, без оригинальных костюмов» - она просветила меня насчет того, в какое время происходит действие, а тут Онегин был в какой-то черной рубахе, джинсе и с развевающимися патлами, Ленский – короткостриженный очкарик в кедах, пихавший в Онегина игрушечной Береттой, а Татьяна – поначалу серая мышка в цветастом платьице до коленок, чем дальше – тем сильнее выкрашенная в водородно-блондинистый цвет, намалеванная, грудастая и дородная. «Но тут всегда так, постановки современные» - поясняет мне она. Татьяна и Ленский пели без акцента, потому что певцы были русскими.