Я посмотрел на рукава куртки, которую можно было прямо сейчас снять и бросить в этот же контейнер. Отступил на шаг от бака, повернулся… и лицом к лицу столкнулся с соседкой.

Олимпиада Вольдемаровна застыла, глаза ее стали круглыми, а на лице было написано такое выражение, которым можно проиллюстрировать главу «Когнитивный диссонанс» в учебнике по психологии. Наверное, я растерялся, потому что брякнул, не успев даже подумать:

— Мое почтение ветеранам сцены. Олимпиада Вольдемаровна, вам щенок не нужен? Абсолютно безвозмездно, то есть даром? — почему-то сказал тем же тоном, и так же в нос, как это говорила сова в мультфильме про Винни Пуха.

Немое изумление на ее лице сменилось целой гаммой чувств: брезгливость, осуждение, непонимание. Моя соседка, женщина тонкой душевной организации, оперная дива, человек не просто не чуждый прекрасного, а творец этого самого «прекрасного», не нашла в себе даже капли сочувствия к скулящему на холодном ветру щенку.

Она шарахнулась от меня так, будто я предложил ей подержать живую гадюку из леса.

— Владимир Тимофеевич, у меня аллергия на запахи… — она обдала меня высокомерным взглядом и, приложив к носу руку в белой лайковой перчатке, добавила:

— … особенно, на запах животных. — причем это было сказано такими тоном, что непонятно, кого Олимпиада Вольдемаровна имела в виду — меня или щенка?

Обогнув нас по широкой дуге, соседка скрылась в подъезде. Я стащил с шеи шарф, быстро завернул найденыша. Щенок пискнул и разразился настоящим рыданием. Совсем, как младенец. Впрочем, он и есть младенец.

Быстро вошел в подъезд и в два шага одолел восемь ступенек на площадку к лифту. Олимпиада Вольдемаровна, перед которой только что открылись двери лифта, тут же рванула вперед по лестнице, едва не потеряв фетровую шляпку-таблетку.

— Спасибо, что лифт вызвали! — крикнул ей вслед и нажал кнопку своего этажа.

Двери закрылись, отсекая нас от мира, в котором живут черствые оперные певицы. Щенок вздохнул. Я тоже… И куда его теперь? Но какой же сволочью надо быть, чтобы обречь живое существо на голодную и холодную смерть?

Согревшись, щенок притих в моих руках, лишь иногда взвизгивая во сне, словно жалуясь на свои недолгие, но уже такие горькие обиды.

Выйдя из лифта, я не стал возиться с ключами, а просто нажал кнопку звонка и долго не отпускал.

— Да иду уже, иду, чего так трезвонить-то? — послышался из-за двери сердитый голос домработницы.

Щелкнул замок, дверь открылась. Увидев меня, Лидочка ойкнула и сняла цепочку.

— Простите, Владимир Тимофеевич, по привычке накинула, — начала оправдываться она, но тут же принюхалась и выдала: