— Да, да, конечно… да, понимаю… — и при этом вовсе не впадала в отчаяние, не рыдала и не причитала, говорила сдержанно, даже любезно, и попрощалась вежливо:

— До свидания, — и повесила трубку.

— Рыбин? — спросил я. Она кивнула:

— Очень удивился, когда я сказала, что отец с работы не пришел. Но сказал, чтобы я не волновалась, все такое. Мол, просто задержался где-то. Но я не верю! Не могло этого быть!

Губы вновь искривились, глаза поехали на мокрое место.

— Постой, постой, — заговорил я тоном психотерапевта, — спокойно! Главное — спокойствие. Все будет хорошо!

— Ой, Максим! Ну что ты меня утешаешь⁈ Я разве не вижу? Не вижу, что все нехорошо!

Говоря так, она шагнула-не шагнула, но как-то подалась ко мне, а я к ней…

Бывают в жизни такие мгновенья, когда и не поймешь: как так оно сбылось, как сладилось? Должно быть, про такие секунды и надо сказать — вот она, судьба, и она умнее нас. Я это к тому, что моргнуть не успел, как девушка очутилась в моих объятиях. А в следующий миг наши губы нашли друг друга. И не смогли друг от друга оторваться. И мы тоже.

Я проснулся посреди ночи, хотел глянуть на часы — но лежал я у стенки, отгороженный от миря чудесно теплым Аэлитиным телом, которое час-полтора тому назад было страстно-горячим. А теперь — умиротворенное, нежное, такая живая грелочка. Аэлита спала, пристроив голову на моей правой руке, и я ощутил, как эта рука затекла. Осторожно, по сантиметру, я высвободил ее, не потревожив сон обретенной мною женщины. И продолжая думать.

Все эти думы как-то так закономерно стекались к одной точке.

К Михаилу Антоновичу Рыбину.

Прежде всего, это касалось записки Кондратьева. Несомненно, что его ужаснул вывод, к которому он пришел. Также нет сомнений, что этот вывод касается Сети. А вот отсюда уже начинаются догадки.

Что мог автор столь яростно зачиркать пером? То, что потрясло его до глубины души. А что его потрясло? Да то, что он увидел главу Сети в ком-то давно и хорошо знакомом.

Ну и в ком он мог его увидеть?

Мой ответ — в Рыбине Михаиле Антоновиче.

Конечно, ни малейших доказательств этого у меня не было. Прямых. Но косвенные улики!.. Они сами собрались в кучу, как снежный ком, и к ним стали прилипать совсем уж призрачные психологические тонкости. Память начала рисовать мои нечастые встречи с завхозом, его слова, жесты, взгляды. Там, например, в подвальном хранилище.

Все тайное когда-нибудь становится явным… — говорил он.

И еще: эти ребята работать умеют… — про местную контрразведку во главе с Пашутиным.

И еще: меня жизнь учила лучше, чем всякий факультет… тебе такие университеты и не снились…