— Не льсти, — налил он вино в бокалы, которые тоже взял с собой, жидкость искрилась розовым в лунном свете, обещая лёгкое опьянение.

— Я говорю только правду, — ответила я, убирая со своего рта тянувшийся сыр, и мои пальцы коснулись губ.

— Если бабушка научила тебя так готовить, то я не представляю, как вкусно это у неё, — смотрела я на него с удивлением, попивая вино, его лёгкий фруктовый вкус разливался по языку, смешиваясь с пряностями от еды и усиливая тепло в груди.

— Бабуля просто монстр на кухне, это в прямом и переносном смысле. Помню, как она гоняла меня по двору с деревянной ложкой, если я пытался стащить свежие тортильи до обеда. "Маленький воришка, — кричала она, — руки мой, или получишь по пальцам!", — вырвался у него смешок, искренний и заразительный, и я вместе с ним посмеялась, чувствуя, как смех вибрирует в теле, разряжая напряжение, — Но потом всегда садилась со мной и учила: как месить тесто для энчилада, чтобы оно было эластичным, не рвалось; как балансировать специи в соусе — чили для остроты, кумин для аромата, немного корицы для той скрытой сладости, что делает блюдо незабываемым.

Я слушала, попивая вино, и представляла её: невысокую женщину с седеющими волосами, собранными в тугой пучок, в фартуке, пропитанном запахами чеснока и свежей кинзы, с руками, огрубевшими от работы, но такими ловкими. Дэвид продолжал, его пальцы невольно сжимали бокал, словно он держал её руку.

Потом раздалась тишина, мы оба смотрели на ночной город — огни мерцали внизу, как далёкие звёзды, а ветер с океана ласкал кожу, обволакивая нас прохладой, которая только подчёркивала тепло наших тел, прижатых друг к другу.

Но тут Дэвид снова решил открыться мне: — Ты прости, что я так отрезал тебя от разговора про семью, — он посмотрел на меня виновато, его глаза потемнели от воспоминаний, а голос стал ниже, хрипловатым. — Всё детство я проводил только с ней, — сделал он паузу, —— Бабуля была опорой: учила не только готовить, но и жить. "Дэвид, — говорила она, — еда — это любовь. Если готовишь с душой, даже простая кесадилья может исцелить сердце". Она пережила голод в детстве, так что в её доме всегда было полно еды — свежие фрукты, домашний хлеб, соусы, которые варились часами. А по вечерам рассказывала истории: о праздниках, Дне мёртвых, когда она готовила пан де муэрто и ставила алтарь для предков. Я помогал ей лепить сахарные черепа, и она шептала: "Помни, миджо, жизнь коротка — люби сильно, ешь вкусно, не жалей".

Его голос дрогнул на миг, и я почувствовала укол в груди — эта женщина сформировала его, сделала тем, кем он был: сильным, но уязвимым под этой бронёй.