Иван приходит без стука — ему можно, единственному. Встаёт в дверях кухни, руки в карманах, лицо мятое. Тоже не спал.

— Гота увезли, — говорит. — Чисто. Тачку его на трассе бросим к обеду, будто сам уехал и пропал. Телефон утопили.

— Кто Лёву заказал, думай, — цежу в чашку.

— Думаю. — Смотрит на меня тяжело. — Данила Валерич. А с этой что? — Кивает в сторону коридора, за две стены. — Может, я по-тихому? Пока не поздно.

— Нет, — отрезаю. — Иди поспи.

— Шестнадцать лет я с тобой, — роняет от двери. — Первый раз тебя не пойму.

— И не понимай. Меньше знаешь — целее будешь.

Он не идёт. Стоит, мнётся, словно хочет сказать ещё и не говорит. Разворачивается, уходит. Правильно делает, что уходит. На эту тему со мной больше нельзя.

Хотя вопрос у него правильный. По уму Иван прав: живой свидетель — мина под всем, что я строил. По уму её надо было убрать ещё там, в клубе, чтоб два трупа увезли разом. Дешевле, чище, привычнее. Я так всегда и делал.

Лёву убрали ночью, чисто, без следов. Иван своё дело знает — шестнадцать лет знает.

Камера в углу под потолком, та, что всё писала, лежит разобранная у меня в сейфе. Запись гляну позже, на трезвую голову. Когда пойму, чья это была работа и кому за Лёву прилетит.

Дела свои я знаю. Дела я разрулю. Не первый труп и не последний.

А вот эту официантку не знаю, куда девать.

Хотя умный на моём месте думал бы сейчас по-другому. Не «убрать», а «что она там видела». Свидетель по горячему — не всегда мина. Иногда это карта: была в клубе, когда всё случилось, могла зацепить чужие рожи. Такую не в расход — такую держать да трясти. Причина идеальная, деловая. Вот только держу я её не за это. И сам, сволочь, знаю, что не за это.

А стою над остывшим кофе и понимаю: не отдам.

Ставлю чашку. Иду по коридору к той двери. Медленно иду, будто время тяну.

С чего бы мне тянуть? Своё же добро идёшь проверить. Отпираю замок — тихо щёлкает. Приоткрываю на палец.

Она у стены.

Сидит на полу, спиной к шкафу, коленки к подбородку, обхватила себя руками. Не спит — глаза открыты, злые, в одну точку.

Поднос с ужином у двери нетронутый. Не ела. Воду выпила, а к еде не притронулась. Голодает, дурёха, назло мне, из принципа.

Форма официантки всё ещё на ней. Чёрная, мятая. Ночь просидела так, не легла на кровать.

Гордая, значит. На мою постель не легла — брезгует.

Брезгуй. Мне даже нравится. Ломать таких — тех, кто ещё зубы скалит, — единственный спорт, что мне так и не приелся. Смотреть, как оседает гонор, как дерзкий взгляд делается тихим, просящим. А эта, судя по подбородку, ломаться будет долго. Хорошо. Кто ложится сразу — с тем скучно.