Данила
Двести грамм виски, чужая кровь на паркете и девка в дверях, которая видела всё. Не должна была. В этой комнате в три ночи чужих нет — только свои. Свои — это я, Иван да тело Лёвы Гота на полу.
Лёва перестал быть проблемой минут десять назад. Лежит лицом вниз, рука откинута, под щекой натекло тёмным. Всё на своих местах.
Кроме неё.
Кровь ещё не свернулась. Тёмная лужа ползёт по паркету к ножке стола тонким языком. Отмечаю машинально: не наступить, обойти. Отмечаю такое раньше, чем подумаю. Привычка.
Внизу, через два этажа, глухо ухает музыка. Клуб «Сапфир» работает, как вчера работал, как будет работать завтра. Никому там, в полумраке, нет дела до того, что у меня на этаже остывает мёртвый человек.
Я поднялся сюда четверть часа назад. И вот тебе — труп Лёвы, погасшая камера в углу, и ночь, которую кто-то очень некстати решил мне испоганить.
Лёва десять лет ходил у меня в дружках и должниках. Пил за моим столом, ржал моим шуткам. А теперь стынет на моём паркете. Я даже погоревать по нему не успел. Не до того. В дверях встала эта и всё живое, и мёртвое разом отодвинулось ей за спину.
Стоит с подносом. Он вот-вот выскользнет из пальцев. Чёрная форма официантки, бледная до синевы, глаза в пол-лица. Скользит взглядом по полу, по Лёве, по мне. И я вижу, как у неё в голове складывается — медленно, по кускам. Как складывают то, чего видеть не хотят.
Поднос падает.
Звон бьёт по ушам, дребезжит по всему этажу. Вот же, блять, не вовремя. Иван дёргает рукой за пазуху — рефлекс, шестнадцать лет на рефлексах живёт.
— Стой.
Иван замирает. Девка — нет. Разворачивается и бежит по коридору, каблуки колотят по мрамору частой дробью.
Дура. Куда ты денешься. В моём клубе, на моём этаже, за моими дверями. Догоняю в три шага. Перехватываю за локоть, вжимаю спиной в стену.
Бьётся подо мной — мелкая, злая, как пойманная кошка. Лупит локтями, метит каблуком по голени, дерёт ногтями запястье до крови.
Ловлю оба запястья, свожу над её головой одной рукой. Второй перехватываю поперёк — прижать, обездвижить. Привычно. Столько тел я так гасил, что руки делают сами.
Бьётся отчаянно, без расчёта, как бьётся всё живое, когда терять уже нечего. Держу легко, во мне весу вдвое больше. А эта её злость, без единой капли страха за собственную шкуру, отдаётся куда-то в нутро. В место, которое я считал давно залитым бетоном.
Наваливаюсь всем весом, чтоб перестала трепыхаться. Острые лопатки, напряжённая спина, сердце колотит под рёбрами как заполошное. Дышит рвано мне в ключицу. Пахнет цветочным шампунем и страхом. Запах страха я знаю. Нюхал тысячу раз и научился не замечать.