Марина.
Марина же ждёт меня в эти выходные. Я к ней езжу, сколько себя помню, без пропусков. Не приеду — сядет у окна и будет ждать. И не поймёт, почему сестра не пришла. Позвонить, объяснить — некому: она не услышит. Она вообще ничего не услышит.
Вот это и есть самое страшное. Не он, не кровь, не «умерла». А что будет с Мариной, если я исчезну. Она без меня одна на всём свете — глухая девчонка в казённых стенах, которую навещает только сестра. Не станет сестры и не станет у неё никого.
Значит, умирать нельзя и вытаскивать себя буду сама. Ради неё. Как всегда — ради неё.
Снова щёлкает замок. Вот теперь — он.
Подбираюсь, вжимаюсь спиной в шкаф. Дверь открывается, входит.
При свете он ещё страшнее, чем ночью. Высокий, плечи широкие, лицо тяжёлое, будто из камня рубленое. Рукава рубашки закатаны по локоть, и предплечья — сплошь в тёмной вязи: чёрное по чёрному, густо, до самых кистей, будто в кожу навсегда въелась ночь. Татуировки старые, плотные, не разобрать рисунка — просто тьма, обвившая руки до костяшек.
Данила
День сожрал целиком. Лёвины дела, Лёвины долги, Лёвины связи — весь гнилой клубок распутывал до ночи. Звонил, ездил, давил, слушал, кто что вякнет.
К вечеру знаю больше, чем хотел бы. И зол так, что легче кому-нибудь врезать, чем не врезать.
Один умник к вечеру решил: раз Лёвы нет и должок Лёвин можно забыть. Пришлось напомнить. Двумя словами и раз кулаком по столу. Понял быстро, обещал занести к пятнице. Лёва мне десять лет был как брат, паскуда, а я даже погоревать толком так и не сел — всё некогда.
Свои долги собрать, чужие раздать, дыру после него залатать, пока в неё не полез кто половчей. Такая работа. Мёртвых оплакивают те, у кого есть время. У меня нет.
И ещё одно весь день сидит в голове, как заноза. Свидетель.
Лёву заказали — это к бабке не ходи. А раз заказали, то за свидетелем придут. По правилам моего мира её сейчас полагается убрать: видела, значит опасна, значит в расход.
Я сам вчера чуть не убрал. Стоял над ней, Иван ствол держал. Одно моё слово.
А не сказал того слова. И не только рука не поднялась. Есть тут и другое, трезвое: она поднялась на этаж служебным коридором — тем самым, которым уходили те, кто Лёву положил. Разминуться там негде. Значит, могла их видеть. Фигуру, рожу, что угодно. Убью и единственную ниточку к тем, кто это сделал, зарою вместе с ней. Пусть пока подышит. Не из жалости — из расчёта. Так я себе говорю.
Запер за городом, за трёхметровым забором, за псами, за воротами. Тут её ни одна сука не достанет.
Вот и вся правда, если по-честному. Не только «хочу». Держу, потому что за этими стенами она живая, а за ними — покойница через неделю.