Захожу. Она вскидывает голову, смотрит и в глазах ни капли того, что я привык ловить с утра у баб в своём доме. Ни сна, ни размазанной туши, ни готовности.
Одна ненависть.
Красивая, сволочь. При свете дня даже красивее, чем ночью показалось.
Скула, где я приложил, налилась синим. Губа зажила коркой, волосы слиплись, лицо серое от недосыпа.
А всё равно цепляет так, что в паху тянет. Отмечаю это спокойно, как погоду за окном. Хочу. Ну и хочу и хочу. Моё — почему не хотеть-то. Нормальный здоровый мужик.
— Встала бы, — говорю.
Молчит. Только смотрит.
— Хотя пол тёплый, — хмыкаю. — С подогревом. Сиди, если так удобней.
Свожу её ненависть к бытовухе, к глупому. Так проще, так у меня со всеми: сбить пафос, опустить на землю, чтоб человек понял, кто тут хозяин.
Работает почти со всеми. С ней — ни хера. Сидит, как каменная, челюсть сведена.
Присаживаюсь на корточки напротив. Близко. Чтоб видела меня всего, чтоб дошло. Разглядываю толком. Шея тонкая, в жилке бьётся пульс — частит, выдаёт с потрохами, что бы ни было на лице. Ключицы острые, торчат из ворота, точно месяц не кормили.
Под глазами тени. Костяшки на кулаках сбиты — это она о стену, ночью, когда билась. Или о дверь колотила, пока не поняла, что без толку.
Форма на груди натянулась, когда обхватила коленки. Смотрю туда, не прячась, спокойно.
Она ловит мой взгляд, каменеет, сжимает руки крепче — закрывается. Поздно закрываться, девочка. Я уже всё, что надо, увидел. И что не надо — тоже.
Пахнет вчерашним страхом. Другая на её месте с утра отмылась бы, переоделась, встретила бы меня причёсанной и покорной.
Лера
Выныриваю из чёрного забытья оттого, что нечем дышать.
Не от духоты — от страха. Он наваливается раньше, чем открываю глаза, раньше, чем вспоминаю, где я. Тело вспоминает быстрее головы: беда, сиди тихо.
Открываю глаза.
Я на полу. Так и сидела всю ночь спиной к шкафу, коленки к подбородку и отключилась под утро, сама не заметила когда. Шея затекла, всё тело деревянное.
Напротив — стена. Белая, гладкая, с лепниной поверху, ни трещинки. У нас в общаге стены в разводах, штукатурка сыплется — я их наизусть знаю. А эта чистая, дорогая, чужая до тошноты.
И тут вспоминаю. Всё. Разом, как ведро ледяной воды за шиворот налили.
Поднос. Кровь на светлом полу. Тело. Двое над ним.
Его руки на мне, его дыхание в висок. «Ты сегодня умерла» — так буднично, словно время сказал.
Вскидываюсь. Сердце бьёт в горле.
Комната огромная. Кровать широченная, бельё серое, шёлковое. Я такое только в глянце видела, пока ждала очереди в парикмахерской. Шкаф во всю стену. Одна дверь.