Второе. Точно второе.
Меня прячут. Не только от мира — от своих тоже. Бритый Иван знает, Зинаида знает. А ездить за мной он не послал ни того, ни другую. Сам.
Значит, я — секрет. А секрет — это рычаг. Если про меня нельзя знать чужим, то угроза «расскажу» имеет вес.
Складываю это в голове. Как складывала всегда — копейку к копейке.
Так я всю жизнь и выживала. Не силой — головой. Считала: где кто врёт, где у кого тонко, где можно надавить, где лучше улыбнуться. Официантка видит людей насквозь — работа такая.
Вот и его буду считать. По грамму. По взгляду. По тому, чего он про себя не говорит.
Первое уже есть: он сам ездил. Значит, я ему не просто обуза. Значит, зацепила. А раз зацепила — есть за что тянуть.
Ночью не сплю. Лежу, слушаю дом.
Дом большой, звучный. Где-то гудит вентиляция. Шаги по коридору изредка, тяжёлые. Тишина дорогая, плотная — не как в общаге, где за стеной вечно орут.
Тут оно меня и накрывает. Всё, что днём загоняю поглубже. Что я одна. Что Марина ждёт и не дождётся. Что меня, считай, уже похоронили.
Данила
Иван приходит в полдень. По лицу вижу — нарыл.
С той ночи я нормально не спал. Верчусь, встаю, брожу по дому. Утром — кофе, дела, звонки. А голова наполовину там, за двумя стенами, где спит в моём белье официантка из Кинешмы.
Иван это видит. Ничего не говорит, но видит. Оттого и приходит сам, а не звонит.
— Садись, — киваю на кресло.
Не садится. Иван, когда с плохим чем-то приходит, всегда стоит. Привычка с армии, что ли.
— По Лёве, — начинает. — Покопал. Не сходится, Данила Валерич.
— Что не сходится?
— Всё.
«Всё» в устах Ивана — плохо. Мужик скупой и на слова, и на чувства, лишнего не сболтнёт. Раз говорит «всё» — дело гнилое до корня. Пиздец полный.
Достаёт телефон, листает, кладёт на стол. Фотки. Расшифровки. Иван работает чисто — за то и держу шестнадцать лет.
Листаю. Фото с камер соседних заведений, распечатки звонков, чья-то тачка у чёрного входа с замазанными номерами. Всё разложено, подшито, по минутам.
— Тачка чья? — тычу пальцем.
— Пробиваю. Номера левые, перебитые. Но я найду. Лёва в тот вечер пришёл не бухать, — говорит. — Он пришёл к тебе. Искал. У бармена спрашивал, у Толяна на входе — где Данила. Дёрганый был, бледный. Толян говорит, всё через плечо оглядывался.
Беру телефон. Стоп-кадр с камеры: Лёва у стойки, плечи вверх, лицо серое. Лёву я всяким знал. Таким — ни разу не видел. Лёва в жизни ничего не боялся. Столько лет лет бок о бок — в драках, под стволами, в таких делах, после которых люди седеют за ночь. А тут на кадре — заяц перед фарами.