Гоню мысль. Тьфу на неё. Не про меня он думал. Думал, как удобнее держать меня в клетке, чтоб не ныла. Только сама не верю. Мужик, которому надо просто заткнуть девчонке рот, сам по магазинам не таскается и бирки не разглядывает. Кинул бы Зинаиде денег — купи ей там что-нибудь. А он поехал сам.

— Спасибо, — говорю Зинаиде.

Она вздрагивает. Будто её тут давно никто не благодарил. И от этого мне тоскливо. Сколько же надо прожить в этом доме, чтоб простое «спасибо» било, как пощёчина.

Поворачивается уходить и уже у двери, тихо произносит:

— Он не злой. Просто… такой.

И уходит.

«Не злой. Просто такой.»

Сижу с пакетом и думаю: вот так они все вокруг него и живут. Оправдывают. Запер девчонку в комнате без окон, но не злой. Грязно оглядел, но не злой.

Знаю я этих «не злых, просто таких». Мать всю жизнь за такого держалась.

Такие не бьют сразу. Такие сперва купят бельё, накормят малиной в феврале, посмотрят тёплым глазом, а потом свяжут и бросят, как обещано. Доброта у них — приманка. Я на эту приманку не клюну. Я её насквозь вижу. Меня на ней уже ловили.

Первый «дядя» появился, когда мне было шестнадцать. «Хороший человек, Лерочка, не злой, просто характер такой». Характер у него был такой, что мать ходила в тёмных очках и зимой и летом.

И вот сижу. В клетке. У такого. И что-то во мне на него ёкает — точь-в-точь как у матери ёкало на её «дядь».

Наследственность, мать её за ногу.

Стягиваю его футболку через голову. Стою голая посреди чужой комнаты, на тёплом полу. Надеваю его бельё — прохладное сперва, потом греется на коже.

Чёрный лиф садится точно. Обхватывает, приподнимает грудь, как по мне шили. Трусы тонкие, гладкие, без единого шва, что врезался бы. Дорогая вещь. Я такой отродясь не носила.

И тело, дурное, радуется. Разглаживается, тянется, будто с него сняли что-то жавшее годами. А я стою и злюсь, что телу хорошо. Смотрюсь в приклеенное зеркало. Чёрное на белой коже, простое, без пошлятины. Точь-в-точь как я бы себе и выбрала, будь у меня лишние деньги, которых сроду не водилось.

Угадал. Не размер даже — вкус. Точно в голову ко мне залез.

Поворачиваюсь так, эдак. Ловлю себя на том, что смотрю на своё отражение его глазами. Как он смотрел вчера сквозь футболку, по-хозяйски, раздевая.

И, вот же гадство, от этой мысли по коже мурашки, вниз, к животу.

И тут же — холодная мысль. Трезвая.

Если он сам ездил за бельём — значит, выходил из дома. Значит, дом не крепость. В него входят и выходят. Есть двери, есть машина, есть гараж. Есть путь наружу.

И есть он сам — который зачем-то ездит лично. Не доверяет? Или не хочет, чтоб кто-то лишний знал про меня?