А это вот — что от неё пахнет моим, домашним, что мылась моим шампунем, ходит в моём шмотье — заводит сильнее голых ног.
— Заживёт, — роняю. Отпускаю.
Кошусь на поднос у кровати. Почти нетронут — поковыряла для вида. Значит, Ивану сбрехал про «поела». Голодать вздумала, назло мне.
— Ешь давай, — киваю на тарелку. — Не пионерский лагерь, голодовками тут никого не разжалобишь. Силы ещё понадобятся.
— На что это? — щурится.
— На меня. Со мной силы нужны. Скоро узнаешь.
Она трёт подбородок, словно стереть хочет, где я держал.
— Долго ты меня тут держать собрался, — говорит. Уже не вопрос — в лоб.
— Сколько захочу.
— А захочешь сколько?
— Пока не надоешь.
Врёт, конечно, всё во мне врёт, когда это говорю. Мне всё и всегда надоедало на третий день. А эту представить не могу, чтоб надоела. К тому же свидетель.
Но ей знать не надо. Пусть думает — вещь, игрушка, надоест и выброшу. Меньше выёбываться будет.
Хотя нет. Эта — будет. До последнего.
Ну да и пусть. Есть чем осадить, если совсем занесёт. Сестра её, Марина, глухая, в пансионе за городом.
Я про неё нынче утром обмолвился и видел, как её перекосило. Вот он, поводок. Пока в кармане держу. Понадобится — напомню, куда я при желании дотянусь.
Не хочу так. Но захочу и сделаю. Со мной всегда так: не хочу, а делаю.
И почему-то мне от этого не досадно, а весело. Вокруг меня одни поддакивающие рожи: что скажу — то и хорошо, куда покажу — туда бегут. Обрыдло до зубовного скрежета.
Данила
Прихожу к ней в полдень и сразу чую: что-то не то. Вчерашняя кошка бесилась, шипела, кидалась. А эта сидит на краю кровати, руки на коленях, спина прямая. Спокойная.
Ждала меня — по глазам вижу, ждала.
Сажусь, оглядываю комнату. Поднос на столе — на этот раз пустой, вылизанный. Поела. Значит, вчерашнее «ешь» дошло. Или просто силы копит для разговора.
Умная девка силы перед боем не тратит.
Оглядываю её. Футболка сползла с одного плеча. Плечо голое, острое, с ямкой под ключицей. За ночь отоспалась, отошла — лицо живое, не серое. Синяк на скуле желтеет, почти сошёл. Волосы забрала за ухо, сидит в моей футболке, коленки голые сдвинула. Спокойная снаружи, а под кожей вся звенит, как провод под током.
Вижу это. Я таких навидался — тихих перед прыжком. Самые опасные. С ними держи ухо востро.
Не люблю, когда меняются вдруг. Меняются вдруг те, кто ночь думал и что-то надумал.
— Доброе утро, — говорит.
Так вот вежливо, что у меня зубы сводит. Вчера «пошёл ты», а сегодня «доброе утро». Готовится к чему-то.
— Не доброе, — сажусь на стул напротив. — И не утро уже. Чего задумала?