— Поговорить.

— Ну говори.

Собирается — вижу, как собирается.

— Что ты хочешь? — спрашивает. — От меня. По-настоящему, без вот этого «живёшь у меня, и всё». Конкретно. Чего тебе надо?

Хмыкаю. А девка не набитая дура. С козырей заходит.

— Тебе зачем?

— Затем, что хочу договориться. — Голос твёрдый, только пальцы на коленях побелели. — Ты что-то от меня хочешь. Я тоже кое-чего хочу. Давай меняться.

— Меняться, — тяну. — И что у тебя есть, чтоб меняться со мной?

— Я, — говорит просто. — Больше ничего. Я есть. И взамен прошу одно. Марину не трогай. Никак. Ни звонком, ни рублём, ни человеком у ворот пансиона. Она не в игре.

Пауза.

— Тронешь её и я перестану быть удобной. Стану камнем на шее. Ты меня не сломаешь, я себя знаю. А удавиться в твоей красивой комнате — легко. И будет у тебя вместо игрушки красивый труп.

Замолкает. Дышит тяжело. Выложила.

И я чувствую…

Уважение, блять. Первый раз за чёрт-те сколько кто-то садится напротив и торгуется с пустыми руками так, словно у него флеш-рояль на руках.

— Смело, — говорю. — Собой торговать. Не боишься продешевить?

— С тобой — нет. — Не мигает. — Ты уже всё забрал. Свободу, имя, прежнюю жизнь. Торговать больше нечем, кроме как собой. Так хоть выторгую то, что дороже меня.

— Сестру?

— Сестру.

— А если скажу: беру. Тебя всю, без остатка. А Марину всё равно оставлю за собой, про запас. Что тогда?

— Тогда ты не человек, — шипит. — Тогда с тобой и говорить не о чем.

— А с человеком, значит, говорила бы. — Скалюсь. — Слышь, Лера. Человек бы тебя первой ночью в расход пустил. Как раз по-человечески, по правилам. Радуйся, что я не человек.

Молчит. Сжимает губы. Крыть нечем, и она это знает.

— Ну так что, — говорю. — Меняемся или нет? Ты предлагаешь себя. А я, может, и без обмена тебя возьму, когда захочу. Что тогда с твоим торгом?

— Возьмёшь, значит, силой, — цедит. — А силой ты сам сказал, не любишь. Иначе б давно взял.

Умная. Слишком умная для официантки из Кинешмы. Подловила. Только вот одного она не учла.

— Марину, значит, не трогать, — говорю медленно. — Глухая, пансион за городом, койка у окна. Марине на той неделе аппарат выписали, слуховой. По квоте — очередь до весны. А без квоты такая машинка для неё примерно четверть миллиона с настройками. Для разносчицы подносов — года два не есть. Так?

Белеет. По-настоящему, до серости.

— Откуда…

— Оттуда, Лера. Я про неё знаю больше, чем ты думаешь.

Наклоняюсь.

— Так что «не трогай» — поздно. Я уже трогаю. Одним тем, что знаю. И аппарат этот, между прочим, могу оплатить завтра. А могу не оплатить. Могу устроить, чтоб Марину перевели куда похуже. Могу, чтоб получше. Всё могу. Вот в чём фокус.