Зинаида окидывает меня взглядом. Не злым — понимающим. Она-то понимает. Сама женщина.

— Что там стирать-то? Выбросила всё. А в шкафу ещё футболки должны быть, — бросает.

— Футболки. — Усмехаюсь. — А под футболку что? Под футболку-то, Зинаида Петровна, тоже кое-что надо. Или я и в футболке буду сверкать всем, с чем меня мать родила?

Молчит. Поджимает губы. Но я вижу — проняло. Бабу бабой прошибёшь там, где мужика не прошибёшь ничем.

— Скажу ему, — выдавливает наконец. — Что надо. Он решит.

— Он. — Не выдерживаю, вырывается с горечью. — Всё он да он. А самой мне нельзя? Под охраной, с вами, на час в магазин и обратно?

— Нельзя, — качает головой. Твёрдо. — Из дома — нельзя.

И столько в этом «нельзя» привычки, что я понимаю: не первый год так.

Захожу с другого боку. Осторожно.

— А до меня тут кто жил? — спрашиваю будто между прочим, будто про погоду. — В этой комнате. Такие же гостьи? Бывает кто тут?

Зинаида замирает. На секунду. И это секундное молчание говорит мне больше, чем сказала бы она словами.

— Возит, — роняет всё же нехотя. — Барышень. Возит, конечно.

— И надолго?

— На ночь. — Смотрит в сторону. — Утром за ворота. Всех. Никто дольше утра не задерживается, сколько я тут.

— А кормили тех тоже так? — киваю на поднос. — Первое, второе, компот, ягоды в феврале?

Зинаида молчит секунду.

— Тех не кормила. Тем кофе да такси к воротам. — Смотрит на поднос, потом на меня, и что-то в её лице сдвигается. — А тебе он вон малину велел. Из города везли. Я тут двенадцать лет, милая. Такого не припомню.

И уходит от этой темы, точно спохватилась, что лишнего сболтнула.

У меня внутри что-то мелко дёргается — не пойму что. Не радость точно. И не облегчение. Что-то поганое, липкое: я, значит, первая, кого не выставили к утру. И не пойму, хуже это или лучше. Может, хуже. Тех отпускали, а меня заперли.

— А сам он? — Тяну дальше, пока идёт. — Женат был? Или сейчас…есть у него кто?

— Не моё дело, — обрубает. Резко. Панцирь захлопывается.

— Я ж просто спрашиваю, Зинаида Петровна. По-человечески. Я хоть знать буду, к кому попала.

— Не спрашивай. — Смотрит мне в глаза, и впервые в её взгляде не усталость — предупреждение. Не злое, тёплое даже. — Про то, что есть и было в этом доме не спрашивают. Ни ты, ни я, никто. Не лезь. Целее будешь.

«Целее будешь». Второй раз слышу за три дня это слово. Точно у них тут у всех оно вместо «здрасте».

— Ясно, — говорю. — Ладно, не лезу.

А сама мотаю на ус. Есть прошлое. Есть что-то, про что в этом доме молчат все, даже добрая Зинаида, даже под мягкое слово. Есть замок покрепче того, что на моей двери. И если я хочу отсюда выбраться, то мне этот замок надо нащупать.