Молчит. Смотрит, и в глазах ужас — настоящий, живой, не за себя.
— Ты… — голос ломается. — Ты чудовище.
— Ага, — соглашаюсь спокойно. — Я в курсе. Но чудовище, от которого зависит, будет твоя сестра слышать или нет. Подумай на досуге.
— Что тебе от меня надо, чтобы ты её не трогал? — спрашивает тихо. Уже не торг — мольба под спокойным голосом. — Назови цену. Я сделаю.
— Вот это другой разговор, — киваю. — Только цену называть я не буду. Сама дойдёшь. Захочешь Марине добра — сама поймёшь, как со мной надо. А заставлять — не мой стиль. Я жду, когда сами приходят.
— Ты не ждёшь. Ты душишь и смотришь, когда я задохнусь.
Лера
Третий день в его футболке. Серая, мягкая, дорогая — пахнет им, сколько ни стирай в раковине. До середины бедра мне. И больше ничего. Ни трусов, ни лифчика — ничего своего, всё отдала Зинаиде постирать, она так и не вернула.
Хожу по комнате голая под чужой тряпкой и чувствую себя не пленницей даже — товаром. Голым, помытым, готовым к употреблению.
И бешусь.
Бесит даже не клетка. К клетке я за три дня притерпелась — считаю выходы, считаю еду, считаю его шаги в коридоре. А бесит вот это: что я без трусов. Что стоит наклониться и всё видно. Что я не могу даже присесть по-человечески, не подоткнув подол под колени, как деревенская девка на завалинке.
Мелочь. А въедается под кожу сильнее, чем стены.
Своё бы хоть что-нибудь. Свои старые трусы, лифчик на честном слове, застиранный до серости, — я бы сейчас за них полжизни отдала. Не за красивое. За своё. За то, что не пахнет им.
Щёлкает замок. Зинаида Петровна.
Приносит поднос — суп, хлеб, чай в стакане с подстаканником, как в поезде. Ставит на стол, разворачивается уходить. Молчит, как всегда, молчит. Партизанка.
— Зинаида Петровна, — окликаю. Мягко. Тем голосом, каким я в кофейне выбивала чаевые из самых прижимистых. — Погодите минутку. Пожалуйста.
Останавливается. Не оборачивается, но встала. Уже хорошо.
Людей я читаю. Работа такая была — читать людей: кто добрый, кто злой, кого можно разговорить, а кого лучше не трогать. Зинаида — из тех, кто под панцирем мягкий. Тех, кто и правда злой, за глаза видно. А эта просто боится. Хозяина боится, места боится. Замок на губах у неё не от вредности, а от страха.
Значит, приручать надо тихо. Мелкой монетой.
— Я не сумасшедшая, — говорю тихо. — Просто спросить хочу. По-женски.
Оборачивается. Лицо серое, усталое, глаза в морщинках, а добрые, я не ошиблась.
— Чего тебе, — не вопрос даже. Устало так.
— Одежду. — Тяну футболку за подол вниз, показываю, как есть. — Вот это всё, что на мне. Под низом — ничего. Совсем ничего, понимаете? Я третий день голая под чужой футболкой в чужом доме. Как я так буду? Вы же моё постирали? Отдайте мне обратно.