Только ей про это знать незачем. Скажу — либо в истерику, либо в бега. А в бегах такую подберут за сутки, и поминай как звали.

Пусть ненавидит меня. В тепле. Живая. Так надёжней.

Возвращаюсь за полночь. Дом тёмный, тихий. Иван встречает в холле, докладывает вполголоса — поела гостья, вымылась, переоделась. Смирная.

— Смирная, — хмыкаю. — Это она перед тобой смирная. По периметру как?

— Тихо. Псы спокойны, на постах двойная смена. Мышь не проскочит.

— Хорошо. Глаз с ворот не спускать. — Не говорю Ивану, чего жду от ворот. Сам пока не знаю. Но нутром чую: придут. За ней придут.

Иду к дальней комнате. Сам не пойму зачем. Устал как собака, надо поесть и спать, а ноги несут туда.

Весь день, между звонков и морд, нет-нет да всплывало: как она там, в коробке моей. Злится? Ревёт? Стены царапает?

Отпираю. Захожу. И встаю на пороге.

Это не та девка, что я утром оставил. Ту я запомнил серой, в мятой форме, с синяком. А эта — вымытая.

Волосы ещё мокрые, легли по плечам — светло-русые, густые, свои, не крашеные. Кожа чистая, только синяк на скуле желтеет по краю.

На ней мужская футболка, ей до середины бедра. И больше, кажется, ни хера.

Стою, смотрю, молчу. И она молчит. В комнате только гул крови у меня в ушах.

Голову в дверях оставил, вместе с Лёвиными делами. Тут, при ней, всё лишнее выключается. Остаётся одно — вижу, как ходят под кожей ключицы, когда дышит. Как влажные пряди липнут к шее. Как поджимает босые пальцы на тёплом полу — зябко ей или страшно, не разобрать.

Разглядываю не спеша, как хозяин. Как разглядывают то, что уже купили и принесли домой. И наплевать, что ей от этого взгляда тошно. Пусть привыкает.

Встала у стены, руки скрестила на груди. Смотрит.

Блять.

Ноги голые, длинные, ключицы под тонкой тканью, грудь под ней — без лифчика, само собой, откуда ему тут взяться. Она ловит, куда я смотрю, и дёргает футболку вниз, будто это её спасёт.

Не спасёт.

— Ты чего припёрся среди ночи, — цедит.

Не «здрасте». Не «пожалуйста, отпустите». Сразу в морду.

— Мой дом, — отвечаю. — Куда хочу, туда и припираюсь. Хоть в три ночи, хоть в шесть утра. Отвыкай уже спрашивать.

Захожу глубже. Она отступает на шаг, до упора в шкаф, дальше некуда. Загнал в угол.

Мне даже нравится, как жмётся и всё равно скалится: страшно ей, а гонор не гасит. Порода.

Останавливаюсь в шаге. Смотрю сверху вниз.

— Поела?

— Не твоё дело.

— Моё. Всё, что тебя касается, теперь моё дело.

Тяну руку, беру за подбородок, поворачиваю лицо к свету. Она дёргается, но держу крепко.

— Не рыпайся. Смотрю, сильно ли приложил.

Кожа под пальцами тёплая, чистая, пахнет уже не страхом — моим шампунем.