— Я очень не советую вам меня пугать, Айзек, — процедил я моим Гиммлеровским голосом, — Когда я пугаюсь — обычно кто-то умирает.

— Рейхсфюрер прав, — согласился Борман, — Оставьте это ребячество, Айзек. Не сейчас, не в такой момент. Вам, вероятно, придется сегодня же выступить с обращением к германской нации. Уже поползли слухи о ранении фюрера, и наша задача — эти слухи решительно опровергнуть. Фюрер не может быть ранен. Такое могут предполагать лишь наши еврейские враги! Так что готовьтесь, Айзек — если фюрер не придет в себя к вечеру, то будем записывать радиообращение в вашем исполнении. А до этого, в полдень, у вас выступление на митинге, в честь Дня Национального Труда.

Дня национального труда? Выходит, что нацисты празднуют первомай? Все больше и больше удивительных открытий. Я уже в который раз помянул недобрыми словами школьные учебники истории. С другой стороны: эти учебники для общего образования, глупо требовать от них, чтобы они были инструкцией для попаданцев.

Борман повернулся ко мне:

— Ну и как вам? Считаете, что Айзек справится?

— Я справлюсь, — ответил Айзек вместо меня.

Я смерил фальш-фюрера недовольным взглядом.

— Айзек слишком много болтает, — ответил я, — Но в этом и плюс. Фюрер тоже любит поговорить, так что полагаю, что да — Айзек справится.

— Хорошо, — констатировал Борман, — Идите готовьтесь, Айзек. Бригадефюрер вас проинструктирует, тексты ваших речей получите у него же. И умоляю вас — поменьше импровизации.

— Я постараюсь, — пообещал Айзек.

Сопровождавший Айзека эсэсовец еще раз отсалютовал. А Айзек тем временем отклеил усики, снял парик, изображавший Гитлеровскую челку, а потом достал из кармана костюма и приклеил себе на подбородок густую бороду. А после надел на нос темные круглые очки.

Теперь он за один миг преобразился в другого человека, все сходство с Гитлером исчезло. И смысл этих перевоплощений был мне ясен: Айзек же не может ходить по коридорам больницы в фюрерском виде, когда Гитлера оперируют здесь же. Сам факт существования двойника следует тщательно скрывать, это было понятно.

Бригадефюрер и Айзек ушли, а нам с Борманом принесли наконец две чашки кофе, тарелку бутербродов с сыром и колбасой, а еще бутылку коньяку. Борман решительно налил коньяк себе в кофе, но я предпочел просто хлебнуть кофе и сохранить трезвый разум. Да Гиммлер наверняка и не пил. Гиммлер, жрущий колбасу — это еще куда ни шло. Но Гиммлер, который начал хлебать коньяк, точно вызовет подозрения.

Момент пристрелить Бормана сейчас был идеальным, но интуиция подсказывала, что пока что делать этого не следует. Борман явно хотел сообщить мне нечто важное. Он пригубил кофе, потом куснул бутерброд, потом закурил сигарету.