Ну и еще я, разумеется, взял с собой Айзека. Айзек теперь был в сером костюме, с имперским орлом на рукаве, челка и усики тоже были при нем. Вылитый фюрер. Когда мы проходили мимо эсэсовцев, те щелкали каблуками и вскидывали руки в нацистском салюте.

И вопросов, какого хрена фюрер так быстро поправился, ни у кого не возникло. А если какой умник попробует поинтересоваться, то сразу же об этом пожалеет.

У самых дверей конференц-зала меня ждал шутц-полицай. Не один, а в компании мрачного молодого парня. Парень был одет вполне себе чистенько — в какой-то серой спецовке и таких же штанах. На груди синяя нашивка «OST», на глазах очечки. Явно интеллигент.

Сейчас парень во все глаза уставился на Айзека, забыв про все остальное.

Шутц-полицай тем временем браво вскинул руку в сторону фальшивого фюрера, а потом доложил мне:

— Господин рейхсфюрер, остарбайтер по вашему приказу доставлен.

— Кто такой? — поинтересовался я.

— Полицай-обервахмистр Гельвих, мой господин…

— Я не про вас, — перебил я, — Вы молодец, обервахмистр Гельвих, но кто этот человек?

— Iwan Bogdanow, — доложил шутц-полицай, криво выговорив русскую фамилию, — Инженер третьего трамвайного депо, если вам будет угодно. Но он может и сам вам ответить: он говорит по-немецки. Немного.

Инженер, значит. Да еще немного говорит по-немецки. Судя по всему: квалифицированная рабочая сила. Это плохо. Я бы предпочел для моих целей одного из тех замученных доходяг, которых я видел на улицах Берлина разбирающими завалы после бомбежек. Мне сейчас нужен остарбайтер, который немцев искренне ненавидит.

Ну да ладно. Что есть — с тем и работаем. Сойдет и этот, если не окажется чересчур интеллигентом.

— Sprechen Sie Deutsch? — спросил я Богданова.

— Немного, — ответил Богданов по-немецки.

Вообще, парень явно не трус. По крайней мере, коленки в присутствии фюрера у него не дрожат. Он волнуется и не понимает, какого черта его сюда притащили, но он не в панике.

Меня, как Гиммлера, он, понятное дело, не узнает. Из вождей Рейха в лицо, видимо, знает только Гитлера.

— Откуда вы, Богданов? — спросил я по-немецки.

— Минск.

— Белорус?

— Нет, я русский. Я родился в Ленинграде.

«Leningrad» он произнес чуть ли не по слогам, видимо, для доходчивости. Как будто я или Гиммлер не знают, что такое Ленинград.

Я не стал продолжать допрос, а просто милостиво кивнул Богданову.

— Ты идешь с нами, Богданов.

Я махнул рукой, двое эсэсовцев открыли передо мной двери конференц-зала.

Зал в «Шарите» был роскошным — беломраморные колонны, стулья все мягкие, большая сцена для докладчиков.