К горкам и аттракционам я с возрастом становлюсь все равнодушнее, а она – нет. Но ее эйфория передалась тогда мне в том смысле, что я был рад просто находиться с ней рядом и наблюдать за ней в ее очередной коротюсенькой, местами продранной джинсовой юбочке и белеьнкой маечке с изображением полосатого котенка с несоразмерно большими глазками, всего в пирсингах, с бутылкой пива в одной татуированной лапке, недокуренной сигаретой - в другой и надписью: «Areyoukiddin‘me,dude? » Чувак, ты че, прикалываешься?

После «Чертовых бочек», на которых мы как следует вымокли, она потянула меня на гигантскую восьмидесятиметровую «ромашку» с цепочками, почти насильно затащив на нее со словами: «Это не «Фрифолл», не боись, она только крутит». Бояться там оказалось действительно нечего, зато холодина была неописуемая, и я как можно крепче прижал ее к себе, пытаясь согреть.

А на колесе обозрения мы просто и банально целовались всю дорогу, краем глаза отмечая раскинувшийся под нами во всей своей вечереющей красе город.

Я твердо решил напичкать ее всей ярмарочной снедью, которая только душе ее будет угодна, и вот после катания мы с ней поглощаем жареные колбаски с картошкой-фри, грызем засахаренный миндаль, догоняемся бананами в горьком шоколаде: «Кайф, Андрюха… ой, а купи мне еще вот эту сладкую, липкую, резиновую гадость…» - и после того, как я, недоверчиво качая головой, покупаю зеленые и красные кисло-сладкие резиновые шнурки: «О-о-о, м-м-м…» - закатывает от наслаждения глаза, а меня умиляет наблюдать, как она его выражает.

- Ну что, теперь не хватает одного: я должен заработать для тебя какого-нибудь гигантского медведя или зайца?

Она хохочет, это, мол, уже слишком, но я неумолимо тащу ее к стенду, где предлагается заработать вышеупомянутую зверюгу, сбив энное количество жестяных баночек. Но то ли я слишком уж пренебрегал своей спортивной жилкой последнее время, то ли ее присутствие попросту выводит меня из равновесия - моих успехов хватает только на какой-то брелок. Она хочет утешить меня и прямо перед стендом дарит мне свой самый страстный, самый утешительный поцелуй, на что чувак, работающий там, совершает нечто неслыханное для меркантильной сферы его деятельности: снимает нам с крючка огроменную черную овцу с белой мордой и вручает ее Оксанке, взяв с нас честное слово о неразглашении того, что в его стенде можно сорвать главный куш, стоит лишь как следует перед ним пососаться.

Скорость, адреналин, огни, музыка, овца под мышкой – Оксанка счастлива необъятным, бескрайним детским счастьем, а я не могу скрыть улыбки умиления, наблюдая за ней, за ее вертящейся, подпрыгивающей фигуркой, пританцовывающей в такт ярмарочному дэнсу, что гремит на нас со всех аттракционов. А ей пофигу, что это не ее любимый рокешник, она как заводная сейчас. Ой, слишком заводная что-то. Перевозбудился ребенок. А надо ли нам сейчас это. Моя улыбка, что скользит сейчас по ней, становится задумчивой. Я размышляю о том, что мне с ней теперь делать.