«Как может Гегель утверждать, что война лежит в природе вещей? — спрашивал себя ошеломленный Лермонтов. — В зверя она превращает человека, теряющего свой естественный облик».

Сами собой родились строчки. Поручик записал их на обложке своего рисовального альбома:

Я думал: 'Жалкий человек.

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он — зачем?'

Этот вопрос преследовал поручика и на следующий день, когда войска добрались до аула Даду-Юрт. Его также предали огню. Огромные поля с созревающим зерном вытаптывала кавалерия. Сопротивления не было: основная масса мужчин ушла вместе с Шамилем.

Двинулись дальше, следуя левым берегом Аргуна в направлении Аргунского ущелья. Селение Большая Атага не тронули, хотя малые неприятельские партии начали беспокоить цепи. Их пришлось отгонять выстрелами артиллерии.

— Нам пригодятся доски и балки при будущем строительстве укреплений, — пояснил свое решение Галафеев командирам батальонов. — Так же поступим и с аулом Чах-Гери. Там встанем на ночевку, чтобы дать кавалерии отдохнуть.

Дорога к Чах-Гери лежала через липовые медоносные рощи. Само селение было беспорядочно разбросано на склонах, плавными изгибами спускавшихся к реке. Жители с тревогой смотрели на приближавшихся урусов с плоских крыш своих саклей. За спиной захватчиков поднимались дымы недалеких пожарищ, и уходила вдаль широкая полоса уничтоженных полей.

— Барон Врангель! — обратился Галафеев к полковнику ширванцев, уже оправившемуся от раны, полученной в Ахульго. — Очистите село от неприятеля.

Графцы без особого труда заняли аул. Подтянулась основная колонна и арьергард. Встали на ночевку. Изредка громыхала пушка. Она отгоняла мелкие группы горцев, мешавших солдатам брать воду.

— Господа! Не устроить ли нам пикник за пределами бивуака? — Лермонтова, как всегда, тянуло на приключения.

— Снова, Мишель, не можешь спокойно на месте усидеть? Кругом бродят партии хищников!

— Ерунда! Я попросил часового присмотреть за нами.

В темноте группа офицеров отошла за пределы лагеря и устроилась на траве. Раскрыли корзины с прихваченной снедью и откупорили бутылки с вином. Невдалеке смутно угадывался силуэт солдата на посту.

— Миша! Расскажи, что за странная история у тебя вышла в Петербурге.

Лермонтов помолчал с минуту.

— Дело было совершенно пустяшное. Но его раздули до размеров дипломатического скандала.

— Как всегда виновата женщина.

— Ты прав, Монго! Тебе ли не знать, как все было?

Монго — так всегда звал Лермонтов своего старинного друга, драгунского гвардейского капитана Аркадия Столыпина. Он был его секундантом на дуэли. После внушения императора, что в его, Столыпина, звании и летах полезно служить, а не быть праздным, немедленно вернулся в армию и последовал за другом на Кавказ.