Молчание.

— Орудия на передки!

Стоило перевести пушки в походное положение, из леса грянул слаженный залп. Один, второй. Заржали раненые кони, закричали подстреленные люди, полегшие рядами. В первый момент все смешалось. Больше всех растерялся Галафеев. Это он двинул отряд вперед, не выслав разведку, и был за это жестоко наказан. Не знал, что делать. Лишь пялился на порученцев, столпившихся вокруг генерала в ожидании приказов. Генерал молчал.

— В штыки! Дружнее!

Громкий крик полковника Фрейтага сбросил всеобщее оцепенение. Куринцы из авангарда бросились к лесу, разделившись на две группы. Половину трех батальонов повел майор Пулло, сын бывшего командира полка, в лес справа от дороги. В левый — майоры Витторт и Бабин. Полковник носился вдоль рядов куринцев, ободряя и хладнокровно раздавая приказы, не замечая жужжащие кругом пули.

Казалось, стреляли отовсюду. С верхушек деревьев. От земли. Из-за пышных кустов. А, главное, из-за завалов. На них куринцы, теряя каждую минуту товарищей, наткнулись почти сразу, как заскочили в лес. Пошла привычная работа. Мюриды в папахах с белыми лентами не выдержали штыковой атаки и отступили. Религиозный фанатизм ополчения столкнулся с военным профессионализмом и не устоял. Завал за завалом отдавался с боем куринцам, пока они не прошли лес насквозь и не уперлись в обрывистый берег Валерика.

— Какие молодцы, куринцы! Сразу видна школа Ахульго! — ожил Галафеев.

— Среди них много людей из свежих пополнений, — возразил барон Россильон.

— Если голова хороша, приделай к ней хоть три хвоста — все равно будет толк! Поручик Лермонтов! Отправляйтесь в передовую колонну и мигом обратно. Мне нужно знать, что творится у реки.

Валерик не остановил куринцев. Бежавшие следом за ними саперы, не дожидаясь приказа, кинулись на помощь, чтобы навести переправу. Но куринцы не желали служить мишенями для засевших в деревянных срубах за рекой надтеречных чеченцев. Их узнали сразу. Выкрикивая имена кунаков, храбрые солдаты по грудь в воде форсировали реку и сошлись лицом к лицу с бывшими друзьями. Русские кричали «Ура!», чеченцы отвечали своим гиканьем[2]. Пошла работа шашек и штыков.

Лермонтов наткнулся в лесу на смертельно раненого поручика Яфимовича[3]. Сюртук распахнут, как и белая рубашка. Из двух маленьких дырочек на груди сочилась кровь. Рядом с телом молчавшего бледного офицера стояли седоусые солдаты. По их лицам текли слезы.

— Отходит, сердешный! — шепнул солдат с тремя нашивками за выслугу на рукаве, вставая с колен. Он пытался перебинтовать грудь поручику, но понял, что все бесполезно. — Давайте, ребята, носилки из ружей и шинели соорудим и в обоз.