«Томочка, как ты там? Все ль нормально? Ты носишь под сердцем моего ребенка, а я по воле мерзавца вынужден морозить свой зад в этом безлюдном краю!»

Добрались до редкого горного леса с перекрученными соснами. Застучали топоры. Заплясал огонь в костре из нарубленных сучьев. Зашипел снег в прихваченном котле в ожидании сухарной крошки, чтобы вышла солдатская каша, которую приправят кусочками сала. Люди повеселели.

Отряд потихоньку разбредался в разные стороны. Ружья держали под рукой. И не напрасно. Как горные духи, внезапно из-за ближайших скал выскочила маленькая партия горцев с белыми повязками на папахах. Мюриды! Они, не издав ни звука, набросились на пятерку солдат, оторвавшихся от роты и неосторожно подставившихся. Как и я! Я тоже был в этой группе.

Разбойники ловко орудовали шашками и кинжалами. Мгновенно изрубили моих товарищей. Мне некогда было хвататься за ружье, стоявшее вместе с двумя другими в пирамидке. Отмахивался топором. Тщетно. Удар прикладом в голову опрокинул меня на мерзлую землю. Руки придавали ногами, превратив мое тело в распластавшуюся морскую звезду. Сорвали с меня одежду. Вздёрнули на ноги и погнали голышом в горы, понукая пинками и затрещинами.

Все произошло так быстро, что я не успел ничего сообразить.

Рублю кривую сосну.

Вскрикивает мой товарищ, орошая снег кровью в падении.

Я уже повержен и скриплю в бессилии зубами.

Что за бесславный поход за дровами! Лицо и все тело горели так, что я не чувствовал холода. Лишь прикрывал ладонями причинное место и крутил головой, чтобы запомнить дорогу. Любая попытка проронить хоть слово, немедленно прерывалась самым беспощадным образом — ударом прикладом по ребрам.

Мы отошли метров двести от места побоища. Горцы свалили в кучу прихваченный хабар — полушубки, сапоги, папахи, сорванные с меня и с моих погибших сослуживцев. Туда же покидали топоры и одно ружье с примкнутым штыком. Остальные бросили: в горах к кремневым пукалкам урусов относились с пренебрежением.

Меня заставили опуститься на землю. Перебросились гортанными звуками, имитирующими человеческую речь. Кто они? Осетины? Ингуши? Чеченцы-кистинцы? Или лезгины, сорвавшиеся в набег из-за голода в горах? Какая разница! Я теперь пленник. Несчастный кавказский пленник, которому уготованы кандалы и жизнь на положении раба в бедном горном ауле. И до которого никому не будет дела, кроме его семьи. Придется Тамаре собирать выкуп. Как же это не кстати!

«Боже! О чем я думаю? Что за чушь лезет в голову?»

Я задрожал. Холод, наконец, до меня добрался. Смотрел в спины помчавшихся куда-то большими прыжками налетчиков, оставив со мной здоровенного, заросшего волосами горца, сидевшего на корточках. Наверное, рванули за лошадьми.